До свиданья, сэр, чрезвычайно вам признателен... Дверь!
Последнее слово было брошено мальчишке, который понятия не имел, что оно означает.
Но я видел, как он был ошеломлен, когда его хозяин, льстиво потирая руки, сам проводил меня до порога, и я могу считать, что мое знакомство с сокрушительной силой денег началось в ту минуту, когда они, фигурально выражаясь, положили на обе лопатки мальчишку Трэбба.
После этого памятного события я побывал у шляпника, сапожника и торговца бельем, чувствуя, что сильно смахиваю на собаку матушки Хаббард *, которую общими силами наряжали столько мастеров.
Побывал я и в конторе дилижансов и заказал себе место на семь часов утра в субботу.
Необязательно было повсюду рассказывать, что я получил порядочное состояние; однако всякий раз, как я упоминал об этом, мой собеседник отвлекался от созерцания того, что происходило за окном на улице, и сосредоточивал все свое внимание на мне.
Покончив с необходимыми заказами, я направился к лавке Памблчука и, подходя к ней, увидел, что этот джентльмен собственной персоной стоит на пороге.
Он поджидал меня с большим нетерпением.
Еще утром он заезжал на своей тележке к нам в кузницу и ему рассказали великую новость.
Он приготовил для меня угощение в гостиной, где происходило памятное чтение "Джорджа Барнуэла", и, пропуская в дверь мою священную особу, тоже велел своему приказчику "не путаться под ногами".
- Друг мой, - сказал мистер- Памблчук, пожимая мне руки, когда остался наедине со мной и с угощением.
- Поздравляю вас по случаю такой редкостной удачи.
Вы ее заслужили, заслужили!
Это было сказано к месту и показалось мне весьма дельным замечанием.
- Мысль о том, - сказал мистер Памблчук, предварительно выразив свои чувства ко мне восхищенным пыхтением, - что я некоторым образом способствовал этому, составляет для меня высшую награду.
Я напомнил мистеру Памблчуку, что этого предмета нельзя касаться ни словом, ни намеком.
- Друг мой, - сказал мистер Памблчук, - если вы разрешите называть вас так...
Я промямлил:
"Разумеется", и мистер Памблчук снова взял меня за обе руки и сообщил своему жилету колыхательное движение, которое говорило о чувствах, хотя и совершалось намного ниже сердца.
- Друг мой, положитесь на меня, в ваше отсутствие я не пожалею своих слабых сил, чтобы обо всем этом не забыл Джозеф. Джозеф! - сказал мистер Памблчук, как бы моля и сострадая.
- Джозеф!!
Джозеф!!! - после чего он покачал головой и постукал себя по лбу, тем выражая свое отношение к главному недостатку Джозефа.
- Но что же это я, друг мой, - сказал мистер Памблчук. - Вы, должно быть, проголодались, вы падаете от усталости.
Садитесь, прошу вас.
Вот курятина - это из "Кабана", вот язык, тоже из "Кабана", вот еще кое-какие лакомые штучки из "Кабана", которыми вы, надеюсь, не побрезгуете.
Но неужели, - сказал мистер Памблчук, едва успев сесть и снова вставая, - неужели я вижу перед собой того, с кем я делил игры и забавы его счастливого детства?
Дозвольте же... дозвольте мне...
Это "дозвольте" означало, что ему хочется пожать мне руку.
Я согласился, он с жаром стиснул ее и снова сел.
- Вот вино, - сказал мистер Памблчук.
- Выпьем. Возблагодарим судьбу, и пусть она всегда выбирает своих баловней так же разумно.
Нет, - сказал мистер Памблчук, снова вставая, - я не могу видеть перед собой Того, кто... а также пить за Того, кто... не выразив еще раз... Дозвольте... дозвольте мне...
Я дозволил, и он снова пожал мне руку и, осушив стакан, опрокинул его вверх дном.
Я последовал его примеру; и доведись мне перед этим самого себя опрокинуть вверх дном, вино и тогда не ударило бы мне в голову с такой силой.
Мистер Памблчук положил мне на тарелку сочное куриное крылышко и лучший ломтик языка (прошли те времена, когда мне доставались одни глухие закоулки окорока!), о себе же, сравнительно говоря, не заботился вовсе.
- О птица, птица! - воззвал мистер Памблчук к жареной курице.
- Думала ли ты, будучи неразумным цыпленком, какая честь тебе предназначена!
Думала ли ты, что под этим смиренным кровом ты станешь угощением Того, кто... Пусть вы сочтете это слабостью с моей стороны, сэр, - сказал мистер Памблчук, вставая, - но дозвольте, дозвольте мне...
Особого дозволения от меня теперь, видимо, уже не требовалось, и он тут же выполнил свое намерение.
Как ему удавалось проделывать это так часто, не порезавшись о мой нож, право, не знаю.
- А ваша сестра, что имела честь воспитать вас своими руками, - продолжал он, основательно подкрепившись, - не печально ли, что ей не дано понять, какую великую честь...
Дозвольте...
Я увидел, что он готов опять двинуться на меня, и остановил его.
- Выпьем за ее здоровье, - предложил я.
- О! - вскричал мистер Памблчук и откинулся на спинку стула, совсем размякнув от восхищения. - Вот по таким словам они и познаются, сэр! (Не знаю, кого он величал сэром, во всяком случае не меня, а больше в комнате никого не было.) Вот по таким словам, сэр, и познаются благородные сердца!
Всегда готовы простить, приветить!
Человеку непонимающему, - продолжал угодливый Памблчук, поспешно отставив нетронутый стакан и снова вставая, - могло бы показаться, что я назойлив, но дозвольте мне...
Проделав, что следовало, он возвратился на свое место и выпил за здоровье моей сестры.
- Не надо закрывать глаза на ее несчастный характер, - сказал мистер Памблчук, - но будем надеяться, что намерения у нее были добрые.
Примерно в это время я заметил, что лицо его стало сильно краснеть; сам же я словно обратился в сплошное лицо, насквозь пропитанное вином, и лицо это немилосердно горело.