Я сказал мистеру Памблчуку, что распорядился доставить мое новое платье к нему на дом, и он едва не задохнулся от восторга, что я так отличил его.
Я разъяснил ему, почему мне не хочется, чтобы на меня глазели в деревне, и он стал превозносить меня до небес.
Он дал мне понять, что лишь он один достоин моего доверия, и, короче говоря, он просит дозволения...
Потом он нежно осведомился, помню ли я нашу игру в арифметические задачи, и как мы вместе ходили записывать меня в подмастерья, и как он всегда был моим наперсником и самым закадычным другом?
Выпей я в десять раз больше вина, я и то бы знал, что ничего подобного никогда не было, и в глубине души с негодованием отверг бы такое предположение.
А между тем помню как сейчас, в ту минуту я был убежден, что сильно в нем ошибался и что он умнейший, добрейший, прекраснейший человек.
Мало-помалу он проникся ко мне таким доверием, что стал спрашивать моего совета по поводу своих собственных дел.
Он упомянул, что на основе его предприятия, если таковое расширить, можно создать объединение и монополию по торговле зерном и семенами, равной которой не видывали ни в нашей, ни в какой другой округе.
Единственное, что, по его мнению, еще требовалось, чтобы сколотить миллионное состояние, это - Округлить Капитал.
Вот именно эти два словечка - округлить капитал.
И ему, Памблчуку, думается, что если бы недостающую сумму вложил в дело новый компаньон, - а этому компаньону не было бы иной заботы, кроме как в любое время по своему усмотрению, лично или поручив это кому-нибудь, проверять книги, да два раза в год заходить в контору и уносить в кармане прибыли, пятьдесят процентов или около того, - ему думается, что это было бы весьма выгодной возможностью, над которой молодому человеку с умом и с деньгами стоило бы поразмыслить.
А я что думаю на этот счет?
Он целиком полагается на мое мнение, так что же я думаю на этот счет?
Я сказал, что согласен с ним:
"Но не будем забегать вперед!"
Широта и ясность моего суждения потрясли его совершенно, и он, уже не спрашивая дозволения, заявил, что не может не пожать мне руку - и пожал-таки ее еще раз.
Мы выпили все вино, и мистер Памблчук снова и снова клялся мне держать Джозефа в пределах (неизвестно каких) и прилежно и неизменно оказывать мне услуги (неизвестно какие).
Он также впервые поведал мне тайну, которую, нужно признать, свято хранил до той поры, а именно, что всегда говорил обо мне:
"Этот мальчик необыкновенный, и, помяните мое слово, - судьба у него будет необыкновенная".
Со скорбной улыбкой он сказал, что сейчас это просто уму непостижимо, и я подтвердил его слова.
Наконец я вышел на улицу, смутно почувствовал, что солнце ведет себя как-то необычно, и, так и не заметив дороги, в каком-то полусне добрался до шлагбаума.
Здесь я очнулся, услышав, что меня окликает мистер Памблчук.
Он был еще далеко, на залитой солнцем улице, и выразительными жестами приглашал меня остановиться.
Я остановился, и он подошел ко мне, пыхтя и отдуваясь.
- Нет, дорогой мой друг, я этого не допущу, - заговорил он, едва успев перевести дух.
- Такой день не может закончиться без этой последней любезности с вашей стороны.
Дозвольте же мне, как старому другу и доброжелателю, дозвольте мне...
Мы по меньшей мере в сотый раз обменялись рукопожатием, и он негодующим тоном приказал какому-то молодому возчику дать мне дорогу.
Затем он благословил меня и стоял, махая мне рукой, пока я не скрылся за поворотом; и тут я свернул в поле и, прежде чем идти дальше домой, как следует проспался в тени изгороди.
Мне предстояло взять с собой в Лондон весьма скудный багаж, - лишь немногое из того немногого, что у меня было, годилось для моего нового положения.
Но, внушив себе, что нельзя терять ни минуты, я в тот же день начал укладываться, причем впопыхах уложил вещи, которые, как я знал, понадобятся мне уже на следующее утро.
Миновали вторник, среда и четверг; а в пятницу утром я отправился к мистеру Памблчукуг с тем чтобы, облачившись у него в новое платье, пойти попрощаться с мисс Хэвишем.
Для переодевания мне отведена была собственная спальня мистера Памблчука, нарочно ради этого случая увешанная чистыми полотенцами.
Новое платье, как водится, несколько разочаровало меня.
Вероятно, с тех самых пор, что люди стали одеваться, ни один новый, с нетерпением ожидавшийся туалет не оправдывал в полной мере надежд, которые на него возлагались.
Впрочем, после того как я пробыл в новом платье с полчаса и вконец извертелся, тщетно стараясь с помощью ручного зеркала мистера Памблчука увидеть свои ляжки, мне стало казаться, что сидит оно совсем недурно.
Мистера Памблчука не было дома, - он уехал на ярмарку в соседний городок, миль за десять.
Я не предупредил его, когда уезжаю в Лондон, и, следовательно, мне не грозила опасность новых рукопожатий.
Все складывалось к лучшему, и я без помехи вышел в моем новом наряде на улицу, до слез стыдясь встречи с приказчиком и втайне подозревая, что выгляжу не очень авантажно, вроде как Джо в воскресном костюме.
К дому мисс Хэвишем я пробрался задворками, дав большого крюку, и позвонил неловко, с трудом, - мешали жесткие, слишком длинные пальцы перчаток.
На звонок вышла Сара Покет и чуть не упала в обморок, увидев меня в новом обличье, а лицо ее, так похожее на грецкий орех, из коричневого стало желто-зеленым.
- Вы? - сказала она.
- Вы?
Боже милосердный!
Что вам нужно?
- Я уезжаю в Лондон, мисс Покет, - сказал я, - и зашел проститься с мисс Хэвишем.
Заперев калитку, мисс Покет пошла справиться, как ей поступить, - значит, меня не ждали.
Впрочем, она очень скоро вернулась и повела меня наверх, не сводя с моей особы изумленного взгляда.
Мисс Хэвишем, опираясь на свою клюку, прохаживалась по комнате с длинным накрытым столом, по-прежнему тускло освещенной свечами.
Услышав, что отворяется дверь, она остановилась - как раз подле сгнившего свадебного пирога - и повернула голову.