- Ну, это не всегда по злобе делается, - возразил мистер Уэммик. - Злобы в людях не так уж много.
Вот если на этом можно что-нибудь выгадать, тогда пойдут на что угодно.
- Это еще хуже.
- Вы так полагаете? - сказал мистер Уэммик.
- А по-моему, одно другого стоит.
Шляпу он сдвинул на затылок и шагал, глядя прямо перед собой, с таким независимым видом, словно вокруг не было ничего достойного его внимания.
Рот его напоминал щель почтового ящика, и казалось, что он все время улыбается.
Мы уже поднялись на Холборп-Хилл, когда я наконец разобрал, что это оптический обман и что на лице его нет и тени улыбки.
- Вы знаете, где живет мистер Мэтью Покет? - спросил я мистера Уэммика.
- Да, - сказал он, мотнув головой куда-то влево.
- В Хэммерсмите, к западу от Лондона.
- Это далеко отсюда?
- Миль пять будет.
- Вы его знаете?
- Э, да вы по всем правилам допрос ведете! - сказал мистер Уэммик, одобрительно поглядывая на меня.
- Да, я его знаю.
Я-то его знаю!
Произнес он эти слова не то снисходительно, не то с пренебрежением, что сильно меня обескуражило; я все поглядывал искоса на его деревянное лицо, надеясь прочесть на нем какое-нибудь успокоительное пояснение к этому тексту, но вместо того он вдруг сказал, что вот мы и дошли до Подворья Барнарда.
Сообщение это нисколько меня не утешило, ибо в мечтах мне рисовалась большая гостиница, которую содержит мистер Барнард и перед которой наш "Синий Кабан" не более как заезжий двор.
Оказалось же, что Барнард - это бесплотный дух, фикция, а его подворье - куча донельзя грязных, облупленных домов, втиснутых в зловонный закоулок, который облюбовали для своих сборищ окрестные кошки.
Мы проникли в это поэтическое убежище через калитку, и узкий полутемный проход вывел нас на скучный квадратный дворик, очень похожий на кладбище без могил.
Мне подумалось, что никогда еще я не видел таких унылых воробьев, таких унылых кошек, таких унылых деревьев и таких унылых домов (числом семь или восемь).
Окна квартир, на которые были разделены эти дома, являли все возможные разновидности драных занавесок, щербатых цветочных горшков, треснувших стекол, пыльной ветоши и прочего хлама; а пустые комнаты возвещали о себе множеством билетиков - "Сдается" - "Сдается" - "Сдается", - словно новые жертвы зареклись сюда въезжать и душа неприкаянного Барнарда постепенно обретала покой, по мере того как нынешние постояльцы один за другим кончали жизнь самоубийством и их без молитв и церковного пения зарывали под булыжником двора.
Обрядившись в траурные лохмотья из дыма и копоти, это злосчастное детище Барнарда посыпало главу свою пеплом и, сведенное на положение помойки, безропотно несло покаяние и позор.
Так я воспринял его глазами, в то время как запахи гнили, прели, плесени, всего, что безмолвно гниет в недрах заброшенных чердаков и подвалов, да в придачу запахи крыс, мышей, клопов и расположенных поблизости конюшен щекотали мне нос и жалобно взывали:
"Нюхайте смесь Барнарда!"
Столь безжалостно обманутой оказалась первая из моих больших надежд, что я в тревоге оглянулся на мистера Уэммика.
- Да, да, - сказал он, по-своему истолковав мой взгляд. - Здесь так уединенно, вам, наверно, вспомнилась провинция.
Мне тоже.
Он провел меня в угол двора, и по лестнице, - которая медленно, но верно обращалась в труху, так что в один из ближайших дней верхним жильцам предстояло, выглянув за дверь, обнаружить, что сойти вниз у них нет никакой возможности, - мы поднялись на самый последний этаж. Здесь на двери значилось: "М-р Покет-младший", а к ящику для писем была пришпилена записка:
"Скоро вернусь".
- Он, вероятно, не ждал вас так рано, - пояснил мистер Уэммик.
- Теперь я вам больше не нужен?
- Нет, благодарю вас.
- Поскольку кассой ведаю я, - заметил мистер Уэммик, - мы, вероятно, будем с вами частенько видеться.
Мое почтенье.
- Мое почтенье.
Я протянул руку, и мистер Уэммик сперва посмотрел на нее так, словно думал, что я чего-то прошу.
Но, взглянув на меня, он, видимо, понял свою ошибку.
- Ну, разумеется!
Да.
Вы привыкли прощаться за руку?
Я смутился, решив, что в Лондоне это вышло из моды, но ответил утвердительно.
- А я что-то отвык от этого, - сказал мистер Уэммик. - Разве что когда расстаешься навсегда.
Ну-с, очень рад был с вами познакомиться.
Мое почтенье.
Когда мы обменялись рукопожатием и он ушел, я открыл лестничное окно и чуть себя не обезглавил, потому что веревки перетерлись и рама упала со стуком, как нож гильотины.
По счастью, я еще не успел высунуть голову наружу.
После этого чудесного избавления я удовольствовался тем, что стал любоваться видом Подворья в тумане, каким оно представлялось сквозь толстый слой грязи, накопившейся на стекле, и размышлять о том, что Лондон сильно перехвалили.
Мистер Покет-младший, видимо, расходился со мной в понимании слова "скоро", потому что я с полчаса смотрел в окно, по нескольку раз вывел пальцем свое имя на каждом из четырех грязных стекол и уже окончательно извелся, ожидая его, когда на лестнице послышались наконец шаги.