- Недостаток вкуса! - засмеялся Герберт. - Но теп не менее факт.
Да, она вызвала меня к себе погостить, на испытание. Если бы я выдержал его успешно, мое будущее, вероятно, было бы обеспечено. Возможно, меня бы даже... как это называется... с Эстеллой.
- Что такое? - спросил я, сразу насторожившись.
Разговаривая, он выкладывал ягоды на тарелки, и это отвлекало его, вот почему он забыл нужное слово.
- Обручили, - пояснил он, вытряхивая из пакетов остатки.
- Помолвили.
Сговорили.
Ну, словом, что-то в этом роде.
- Как же вы перенесли такое разочарование? - спросил я.
- Фью!
Невелика потеря.
Это же сущий тиран.
- Кто, мисс Хэмишем?
- Пожалуй, и она тоже. Но я-то имел в виду Эстеллу.
Злая девчонка, надменная, капризная, мисс Хэвишем так и воспитала ее, чтобы отомстить всей мужской половине рода человеческого.
- Кем она приходится мисс Хэвишем?
- Никем.
Приемыш.
- А почему она должна отомстить всей мужской половине рода человеческого?
За что отомстить?
- Бог с вами, мистер Пип!
Неужто вы не знаете?
- Нет, - сказал я.
- Вот не ожидал!
Ну, это длинная история, мы ее отложим до обеда.
Пока же разрешите мне задать вам один вопрос.
А вы как туда попали в тот день?
Я рассказал, и он внимательно выслушал меня, а потом опять залился смехом и спросил, долго ли я помнил его кулаки.
Я не стал задавать ему такого же вопроса, потому что у меня уже давно сложилось на этот счет определенное мнение.
- Значит, теперь мистер Джеггерс ваш опекун? - спросил он.
- Да.
- Вы знаете, ведь он - поверенный мисс Хэвишем и посвящен в ее дела больше, чем кто-либо другой.
Это была опасная тема.
Я ответил подчеркнуто-сдержанно, что видел мистера Джеггерса в доме мисс Хэвишем всего один раз, по странной случайности - в самый день нашего поединка, но что он едва ли это помнит.
- Он был так любезен, что предложил вам учиться у моего отца, и сам приезжал к отцу поговорить об этом.
Про отца он, конечно, мог слышать от мисс Хэвишем.
Они довольно близкая родня; правда, родственных отношений они не поддерживают, - отец у меня не умеет лукавить и не желает к ней подлизываться.
Герберт Покет держал себя с подкупающей искренностью.
Ни до, ни после него я не встречал человека, каждый взгляд, каждое слово которого так красноречиво свидетельствовали бы о том, что он по природе своей не способен на обман или подлость.
Вид у него был самый неунывающий и вместе с тем вселявший уверенность, что он никогда не достигнет выдающегося успеха и богатства.
Не знаю, как это получалось.
Такое впечатление сложилось у меня в первый же день, еще до того как мы сели обедать, но объяснить его я не умею.
Это и сейчас был очень бледный молодой джентльмен, и за живостью его манер угадывалась физическая слабость, - как видно, он не отличался крепким здоровьем.
Лицо у него было некрасивое, но на редкость открытое и приветливое, что лучше всякой красоты.
Фигура, немного нескладная, как и в те дни, когда мои кулаки столь безжалостно с ней расправлялись, обещала всегда остаться легкой и молодой.
Возможно, что провинциальное изделие мистера Трэбба и на нем сидело бы не особенно ловко, но верно одно: свой старенький костюм он умел носить куда лучше, чем я - свое новое платье.
Я подумал, что, раз он такой общительный, таиться от него было бы нечестно, тем более что оба мы так молоды.
Поэтому я рассказал ему свою историю, особенно подчеркнув, что не должен разузнавать о моем благодетеле.
И добавил, что, поскольку я вырос в деревенской кузнице и совсем не обучен манерам, мне были бы чрезвычайно ценны его указания во всех случаях, когда я не буду знать, что делать, или сделаю что-нибудь не так.
- С удовольствием, - сказал он, - хотя указаний вам потребуется очень мало, вот увидите.