- Нет!
- Ладно, - сказал он, - я тебе верю.
Никудышным ты был бы щенком, ежели бы с этих лет тоже стал травить колодника несчастного, когда его и так затравили до полусмерти.
Что-то булькнуло у него в горле, как будто там были спрятаны часы, которые сейчас начнут бить, и он провел по глазам грязным, разодранным рукавом.
Мне стало очень жалко его, и, глядя, как он, покончив с остальным, всерьез принялся за паштет, я набрался храбрости и заметил:
- Я очень рад, что вам нравится.
- Ты что-нибудь сказал?
- Я сказал, я очень рад, что вам нравится паштет.
- Спасибо, мальчик. Паштет хоть куда.
Я часто смотрел, как ест наша большая дворовая собака, и теперь вспомнил ее, глядя на этого человека.
Он ел торопливо и жадно - ни дать ни взять собака; глотал слишком быстро и слишком часто, и все озирался по сторонам, словно боясь, что кто-нибудь подбежит к нему и отнимет паштет.
Мне думалось, что в таком волнении и спешке он его и не распробует как следует и что если бы он ел не один, то наверняка стал бы лязгать зубами на своего соседа.
Все это в точности напоминало нашу собаку.
- А ему вы ничего не оставите? - осведомился я робко, после некоторого колебания, потому что опасался, как бы мои слова не показались ему невежливыми.
- Ведь больше я ничего не могу вам достать.
- Это я знал твердо, и только потому и решился заговорить.
- Ему не оставлю?
Кому это? - спросил он, сразу перестав хрустеть корочкой от паштета.
- Вашему приятелю.
О котором вы говорили.
Который у вас спрятан.
- Ах, ты вот о чем, - отвечал он с грубоватым смехом.
- Ему-то?
Так, так.
Ну, он в еде не нуждается.
- А мне показалось, что нуждается, - сказал я.
Он оторвался от еды и в полном изумлении впился в меня глазами.
- Показалось?
Когда это?
- Да вот только что.
- Где?
- Там, - указал я пальцем, - вон там; он спал, и я еще подумал, что это вы.
Он схватил меня за шиворот и так сверкнул глазами, что я испугался, как бы ему опять не захотелось перерезать мне горло.
- И одет так же, как вы, только в шляпе, - объяснил я, весь дрожа, - и... и... - мне очень хотелось выразиться помягче, - и ему для того же самого нужен подпилок.
Разве вы вчера вечером не слышали, как палила пушка?
- Значит, и вправду стреляли, - сказал он, точно про себя.
- Странно, как вы еще сомневаетесь, - удивился я. - Мы дома все слышали, а это дальше, и двери у нас были закрыты.
- А ты то сообрази, что, когда человек один на этом болоте, и голова у него пустая, и в брюхе пусто, и сам он еле живой от холода и голода, он всю ночь только и слышит, что выстрелы и голоса.
Да что там слышит!
Он видит, как солдаты окружают его, видит их красные мундиры при свете факелов.
Слышит, как выкрикивают его номер, как его окликают, как щелкают мушкеты, слышит команду:
"Готовьсь!
Целься!", и его хватают... и вдруг ничего этого нет.
Да я за ночь не раз, а сто раз видел, что за мной гонятся солдаты - топ, топ сапожищами, черт бы их побрал!
А пушки?
Я, уж когда рассвело, и то видел, как туман колышется от выстрелов... Ну, а этот человек, - до сих пор он говорил так, словно забыл о моем существовании, - ты не приметил в нем ничего особенного?
- У него лицо было сильно разбито, - сказал я, припомнив то, что и сам не знал, когда успел заметить.
- Вот здесь? - воскликнул он, безжалостно хлопнув себя ладонью по левой щеке.
- Да, здесь.
- Где он?