Обычно я не причислял Драмла к своим близким друзьям, но тут ответил: - Да.
- Так вот, он и решил пригласить всю ораву, - нельзя сказать, чтобы это слово мне польстило. - и чем бы он вас ни накормил, накормлены вы будете знатно.
Разнообразия не ждите, но высокое качество обеспечено.
И еще одно у него в доме странно, - продолжал Уэммик после минутного молчания, словно само собой разумелось, что за это время он подумает об экономке, - он не разрешает запирать на ночь ни окна, ни двери.
- И к нему ни разу не забирались грабители?
- В том-то и дело! - ответил Уэммик.
- Он всем на свете заявляет:
"Хотел бы я посмотреть на того человека, который ограбит меня".
Боже ты мой, да я сам сколько раз слышал у нас в конторе, как он говорил отъявленным громилам:
"Где я живу - вам известно; у меня в доме нет ни болтов, ни задвижек; что же вы не попытаете счастья?
А ну? Может быть, соблазнитесь?"
Но поверьте, сэр, никто на это не пойдет, ни за какие деньги.
- Его так боятся? - спросил я.
- Боятся? - сказал Уэммик.
- Еще бы!
Но он, хоть и подзадоривает их, а все же и тут хитрит.
Серебра не держит, сэр.
Все мельхиоровое, до последней ложки.
- Значит, - заметил я, - им бы не много досталось, даже если бы...
- Зато ему досталось бы много, - перебил меня Уэммик, - и они это знают.
Ему достались бы их головы, и не один десяток.
Ему досталось бы все, что он сумел бы забрать.
А чего только он не сумеет забрать, если захочет. - это и сказать невозможно.
Я было погрузился в размышления о всемогуществе моего опекуна, но Уэммик опять заговорил:
- Что касается отсутствия серебра, тут, понимаете ли, все темно, как в омуте.
У реки свои омуты, у него свои.
А возьмите его цепочку от часов.
Она-то настоящего золота.
- И очень массивная. - заметил я.
- Массивная? - повторил Уэммик.
- Еще бы.
И часы золотые, с репетицией, сто фунтов стоят, ни пенни меньше.
В Лондоне примерно семьсот воров знает про эти часы, мистер Пип; и все они, мужчины, женщины и дети, признали бы каждое звено этой цепочки и отскочили бы от нее, как от раскаленного железа, доведись им к ней прикоснуться.
Начав с этого, а потом беседуя о разных других предметах, мы с мистером Уэммиком коротали дорогу и время, пока он не сообщил мне, что мы добрались до Уолворта.
Уолворт представлял собою множество переулков, канав и садиков, - место, по-видимому, тихое и скучновато.
Дом Уэммика, маленький, деревянный, стоял в саду, фасад его вверху был выпилен и раскрашен наподобие артиллерийской батареи.
- Моя работа, - сказал Уэммик, - не правда ли, красиво?
Я рассыпался в похвалах. Я, кажется, никогда не видел такого маленького домика, таких забавных стрельчатых окошек (по преимуществу ложных) и стрельчатой двери, такой крошечной, что в нее едва можно было пройти.
- Вон там, видите, настоящий флагшток, - сказал Уэммик, - по воскресеньям на нем развевается настоящий флаг.
А теперь смотрите сюда.
Я перешел по мосту, сейчас подниму его, и кончено, сообщение прервано.
Мост представлял собой доску, перекинутую через ров и четыре фута шириной и два глубиной.
Но приятно было видеть, с какой гордостью Уэммик его поднял и закрепил, улыбаясь на этот раз не одними губами, а всем сердцем.
- Каждый вечер в девять часов по гринвичскому времени стреляет пушка, - сказал Уэммик.
- Вон она там.
Когда вы ее услышите, так, наверно, признаете, что это сущий громобой.
Орудие, о котором он говорил, было установлено на крыше крепостцы, построенной из фанерной решетки.
От дождя его защищало замысловатое брезентовое сооружение вроде зонтика.
- А позади дома, - сказал Уэммик, - не на виду, чтобы не нарушать картины укреплений, - я ведь так считаю, что раз у тебя есть идея, проводи ее в жизнь последовательно и все ей подчиняй; не знаю, согласны ли вы со мной...
Я сказал, что совершенно согласен.