Поскольку же двери церкви не были открыты, он был у нас, как я уже сказал, псаломщиком.
Но "аминь" звучало в его устах поистине сокрушительно, а перед тем как объявить псалом - непременно весь первый стих до конца, - он всегда, бывало, оглядит собравшихся, словно говоря:
"Вы слышали с кафедры голос нашего друга; ну, а это как вам понравится?"
Я открывал гостям дверь - с таким видом, будто открывать эту дверь для нас самое привычное дело, - и впустил сначала мистера Уопсла, потом мистера и миссис Хабл и наконец дядю Памблчука, которого мне, кстати сказать, запрещалось называть дядей под страхом самого сурового наказания.
- Миссис Джо, - возгласил дядя Памблчук, грузный, неповоротливый мужчина, страдающий одышкой, с выпученными глазами, рыбьим ртом и изжелта-рыжими волосами, торчком стоявшими на голове, так что казалось, точно его недавно душили и он еще не совсем очнулся.
- Я принес вам по случаю праздника... я принес вам, сударыня, бутылочку хереса и еще, сударыня, бутылочку портвейна.
Из года в год он являлся к нам на рождество и произносил, как великую новость, в точности те же слова, держа свои бутылки на манер гимнастических гирь.
Из года в год миссис Джо отвечала ему, как и в этот раз:
"Ах, дядя Памблчук!
Какое баловство!"
Из года в год он возражал, как и в этот раз:
"По заслугам и честь.
Ну, как вы тут? Скрипите помаленьку? Как наш пенни с фартингом?" Последнее относилось ко мне.
Обедали мы в этих случаях в кухне, а потом переходили в гостиную есть орехи, апельсины и яблоки, причем переход этот очень напоминал переодевание Джо из рабочего платья в парадный костюм.
Сестра моя была в тот день необычайно оживлена; впрочем, общество миссис Хабл всегда оказывало на нее благотворное действие.
Миссис Хабл запомнилась мне как маленькая, сухощавая женщина с кудряшками, в небесно-голубом платье, притязавшая на неувядаемую молодость по той причине, что была намного моложе мистера Хабла, когда в давно прошедшие времена выходила за него замуж.
Мистер Хабл запомнился мне как крепкий, высокий, сутулый старик, приятно пахнувший опилками и на ходу так широко расставлявший ноги, что, когда я в раннем детстве встречал его на деревенской улице, мне открывался между ними вид на всю нашу округу.
В этом почтенном обществе я чувствовал бы себя прескверно, даже если бы не ограбил кладовую.
И не потому, что мне было тесно сидеть и острый угол стола впивался мне в грудь, а локоть Памблчука лез в глаза; и не потому, что мне не велели разговаривать (я и сам не хотел разговаривать) или что на мою долю доставались только жесткие куриные лапки и те глухие закоулки окорока, которыми свинья при жизни имела меньше всего оснований гордиться.
Нет; это все было бы с полбеды, если бы взрослые оставили меня в покое.
Но они не оставляли меня в покое.
Они словно хватались за всякую возможность перевести разговор на мою особу и чем-нибудь да кольнуть меня.
И я, как несчастный бычок на арене испанского цирка, болезненно ощущал уколы этих словесных копий.
Началось это, лишь только мы сели за стол.
Мистер Уопсл продекламировал молитву, - теперь я бы сказал, что это было нечто среднее между духом Гамлетова отца и Ричардом Третьим, но с сильной примесью благочестия, - и под конец, как подобает, высказал упование, что мы будем вечно благодарны творцу.
Тут сестра уставилась на меня и проговорила тихо и укоризненно:
- Слышишь?
Будь благодарен.
- Особенно же, мальчик, - сказал мистер Памблчук, - будь благодарен тем, кто воспитал тебя своими руками.
Миссис Хабл покачала головой и, устремив на мою особу безнадежный взгляд, казалось говоривший, что ничего путного из меня не выйдет, спросила: - И почему это дети всегда такие неблагодарные?
- Все стали в тупик перед этой загадкой, и только мистер Хабл разгадал ее, сухо отрезав: - Такими уж родятся уродами.
- Все подтвердили вполголоса: - Истинная правда! - и посмотрели на меня как-то особенно враждебно.
При гостях Джо (если только это возможно) значил в доме еще меньше, чем без них.
Но по мере сил он всегда выручал и утешал меня, и за обедом давал мне как можно больше подливки, если таковая имелась.
В тот день подливки было много, и Джо тотчас зачерпнул мне ее с полпинты.
Мистер Уопсл довольно строго отозвался о проповеди, которую мы слышали в то утро, и дал понять в общих чертах, какую проповедь произнес бы он сам в том мало вероятном случае, если бы двери церкви были открыты.
Познакомив присутствующих с главными пунктами этого сочинения, он заявил, что на его взгляд и тема была выбрана священником неудачно, а это уж вовсе не простительно, потому что хороших тем, как он выразился, "хоть пруд пруди".
- Правильно, - сказал дядя Памблчук.
- В самую точку попали, сэр!
Тем действительно хоть пруд пруди, только надо суметь насыпать им соли на хвост.
В этом вся штука.
За темами недалеко ходить, была бы солонка наготове.
- Немного подумав, мистер Памблчук добавил: - Взять хотя бы свинину.
Чем не тема?
Если вам нужна тема, повторяю, возьмите свинину!
- Совершенно верно, сэр, - отвечал мистер Уопсл.
- Для малолетних... - я уже знал, что сейчас он приплетет меня, - ...в высшей степени благодарная и поучительная тема. ("Слушай хорошенько", - в скобках цыкнула на меня сестра.)
Джо добавил мне подливки.
- Свинья! - продолжал мистер Уопсл глубочайшим басом, указуя вилкой на мою смущенную физиономию, словно называл меня по имени. - Со свиньями водил компанию блудный сын.
Прожорливость свиней приводится как дурной пример в назидание малолетним. ("А сам только что расхваливал окорок, - подумал я, - какой он жирный да сочный".) То, что предосудительно в свинье, тем более предосудительно в мальчике.