Мы играли до девяти часов, а кончив, условились, что, когда Эстелла соберется в Лондон, я буду предупрежден о ее приезде и встречу ее на почтовом дворе; а потом я простился с ней, коснулся ее руки и ушел.
Мой опекун остался ночевать в "Кабане", в соседней со мною комнате.
Далеко за полночь в ушах у меня звучало заклинание мисс Хэвишем:
"Люби ее, люби ее, люби!"
Изменив его на свой лад, я без конца твердил в подушку:
"Я люблю ее, люблю ее, люблю!"
Потом во мне волной поднялась благодарность за то, что Эстелла предназначена мне, бывшему подмастерью кузнеца.
Потом я стал думать: если она, как я опасался, отнюдь не испытывает горячей благодарности судьбе за такую милость, то когда же у нее появится ко мне интерес?
Когда мне удастся разбудить ее сердце, которое до времени молчит и дремлет?
Увы!
Я мнил, что это были высокие, благородные чувства.
Но я и не задумался над тем, как мелочно и низко с моей стороны было не пойти к Джо, - я знал, что она отнеслась бы к нему с презрением.
Всего один день миновал с тех пор, как Джо исторг у меня слезы; они быстро высохли, да простит меня бог, слишком быстро!
ГЛАВА XXX
Наутро, одеваясь у себя в комнате, я как следует поразмыслил и решил сказать моему опекуну, что Орлик, как мне кажется, не совсем подходит для положения доверенного человека в доме мисс Хэвишем.
- Ну, разумеется, не подходит, Пип, - сказал мой опекун, видимо и на этот счет имевший вполне сложившееся мнение. - Для положения доверенного человека ни один человек не подходит.
То обстоятельство, что и данный случай не явился исключением из общего правила, привело его, казалось, в отличнейшее расположение духа, и он с довольным видом выслушал все, что я мог сообщить ему про Орлика.
- Отлично, Пип, - сказал он, когда я кончил.
- Я наведаюсь туда и дам нашему приятелю расчет.
Несколько встревоженный такой решительностью, я предложил повременить и даже намекнул, что, возможно, с нашим приятелем будет не так-то легко поладить.
- О нет, - уверенно возразил мой опекун, для вящей убедительности доставая из кармана свой носовой платок.
- Посмотрел бы я, как он вступит в пререкания со мной.
Поскольку мы решили вместе возвращаться в Лондон дневным дилижансом и поскольку за завтраком я давился каждым куском от страха, что меня застигнет здесь Памблчук, я поспешил воспользоваться случаем и сказал, что хочу прогуляться и, пока мистер Джеггерс будет занят делом, пойду вперед по лондонской дороге, а его прошу предупредить кучера, чтобы тот остановил карету, когда нагонит меня.
Это дало мне возможность сейчас же после завтрака сбежать из "Синего Кабана".
Я выбрался переулками за город, дал хорошего крюку в обход Памблчуковых владений, а затем вышел обратно на Торговую улицу, уже миновав эту западню и чувствуя себя в относительной безопасности.
Занятно было снова пройтись по тихому старому городку, и не было ничего неприятного в том, что время от времени кто-нибудь вдруг узнавал меня и глядел мне вслед.
В двух случаях лавочники даже выскакивали на улицу и, забежав вперед, поворачивали обратно, точно забыли что-то дома, - нарочно для того, чтобы встретиться со мною; не знаю, кто в этих случаях притворялся более неудачно, они ли - будто и не думали обо мне, или я - будто ничего не заметил.
Однако положение мое было достаточно завидное и вполне меня удовлетворяло, пока волею судьбы я не столкнулся нос к носу с этим отъявленным негодяем - мальчишкой Трэбба.
Оглядывая улицу, я вдруг увидел, что мальчишка Трэбба направляется мне навстречу, подстегивая себя порожним синим мешком.
Полагая, что мне более всего приличествует окинуть его невозмутимо-равнодушным взором, рассчитанным к тому же на обуздание его не в меру озорного нрава, я придал своему лицу вышеописанное выражение и уже готов был поздравить себя с успехом, как вдруг колени у мальчишки Трэбба подогнулись, волосы встали дыбом, шапка слетела с головы, и он, шатаясь и дрожа, сбежал на мостовую, где с криком:
"Держите меня!
Я боюсь!" - забился в притворном припадке, словно сраженный и уничтоженный моим великолепием.
Когда же я поравнялся с ним, он громко застучал зубами и униженно распростерся в пыли.
Это было трудно перенести, но это еще были только цветочки.
Не прошел я и двухсот шагов, как, к невыразимому своему удивлению, негодованию и ужасу, опять увидел впереди мальчишку Трэбба.
Он вышел мне навстречу из-за угла.
Синий мешок он нес на плече, глаза выражали честность и трудолюбие, энергическая походка свидетельствовала о неукоснительном намерении проследовать прямо на работу в хозяйскую лавку.
Завидев меня, он словно прирос к месту, а потом на него опять накатило; но теперь он совершал вращательное движение - шатаясь, описывал вокруг меня круги, и его согнутые колени и воздетые руки словно молили о пощаде.
Кучка прохожих приветствовала его мучения радостными возгласами, а я не знал, куда деваться от конфуза.
Не успел я после этого дойти до почты, как мальчишка Трэбба снова выскочил на меня из какой-то засады.
Теперь он был неузнаваем: синий мешок небрежно свисал с его плеча, наподобие моей шинели, и он, гордо выступая, двигался мне навстречу по другому тротуару в сопровождении целой оравы восхищенных приятелей, которым время от времени заявлял, величественно помахивая рукой:
"Я вас не знаю!"
Невозможно передать, какое огорчение и досаду я испытал, когда мальчишка Трэбба, подойдя ближе, подтянул кверху воротничок сорочки, подкрутил вихор, упер руку в бок и жеманно прошествовал мимо меня, вихляя локтями и задом и сквозь зубы цедя по адресу своей свиты:
"Я вас не знаю, не знаю; честное слово, первый раз вижу".
В следующую минуту он закричал петухом, и это оскорбительное кукареканье разобиженной птицы, знавшей меня еще кузнецом, неслось мне вслед и тогда, когда я уже перешел через мост, и довершило позор, которым ознаменовался мой уход из города, или, лучше сказать - изгнание меня в открытое поле.
Но даже сейчас я не знаю, какие меры я мог бы в то время принять против мальчишки Трэбба, - разве что убить его на месте.
Сцепиться с ним посреди улицы или потребовать от него в наказанье чего-либо меньшего, чем кровь его сердца, было бы равно бесполезно и унизительно.
К тому же этого мальчишку вообще невозможно было обидеть: неуязвимый, верткий, как ящерица, он, в какой угол его ни загони, умел выскользнуть на волю между ногами преследователя да еще осыпать его визгливыми насмешками.
Все же на следующий день я написал мистеру Трэббу, что мистер Пип не может в дальнейшем пользоваться услугами человека, который способен до такой степени забыть свой долг перед обществом, что держит на работе мальчишку, своим поведением вызывающего у каждого порядочного джентльмена чувство отвращения.
Дилижанс, в котором сидел мистер Джеггерс, своевременно нагнал меня, и я снова залез на козлы и прибыл в Лондон живой, - но отнюдь не невредимый, потому что сердце мое было ранено.