Ты говоришь, мне повезло.
Я знаю, что сам я ничего не сделал, чтобы возвыситься в жизни, что это все - судьба; конечно, мне удивительно повезло.
И все-таки, когда я думаю об Эстелле...
(- А ты о ней думаешь всегда, - вставил Герберт, глядя в оюнь, и я подумал, какой он добрый и как понимает меня!)
- ...тогда, дорогой мой Герберт, просто не могу тебе сказать, до чего неуверенным я себя чувствую, до чего подверженным тысяче случайностей.
Так же, как и ты, обходя запрещенную тему, я все же могу сказать, что все мое будущее зависит от постоянства одного человека (которого я не буду называть).
И даже если представить себе самое лучшее, как смутно и неприятно на душе от того, что надежды мои так неопределенны!
Сказав это, я свалил с души большую тяжесть, которая, в сущности, угнетала меня всегда, а со вчерашнего дня - в особенности.
- Знаешь, Гендель, - возразил Герберт своим бодрым, веселым тоном, - мне кажется, что ты загрустил под влиянием нежной страсти, а потому смотришь в зубы дареному коню, да еще через лупу.
И что, сосредоточив на них все свое внимание, ты упустил из виду одну из лучших статей этого животного.
Не ты ли мне рассказывал, как твой опекун мистер Джеггерс в самом начале заверил тебя, что ты располагаешь кое-чем помимо надежд?
Да если бы даже он не говорил этого, - хотя я признаю, что это сильно меняло бы дело, - неужели ты думаешь, что кто-кто, а мистер Джеггерс принял бы над тобой опеку, не будь он уверен в том, что делает?
Я сказал, что это, несомненно, веский довод; но (как часто поступают люди в подобных случаях) сказал так, точно нехотя соглашался с ним в угоду истине, - тогда как на самом деле меньше всего склонен был это отрицать!
- Еще бы не веский довод, - подхватил Герберт, - лучшего и не придумаешь; ну, а в остальном придется тебе ждать сигнала от твоего опекуна, а ему - от своего доверителя.
Не успеешь ты оглянуться, как тебе стукнет двадцать один год, и тогда, возможно, ты узнаешь что-нибудь новенькое.
Или, во всяком случае, после этого тебе меньше останется ждать, потому что когда-нибудь все должно же выясниться!
- Какой у тебя бодрый взгляд на жизнь! - воскликнул я с чувством благодарности и восхищения.
- А иначе нельзя, - сказал Герберт, - ведь больше-то у меня ничего нет.
Между прочим, должен сознаться, что честь моего разумного замечания принадлежит не мне, а моему отцу.
Единственное, что он сказал по поводу твоей истории, было:
"Это дело верное, иначе мистер Джеггерс не взялся бы за него".
А теперь, прежде чем добавить еще что-нибудь о моем отце или о сыне моего отца и ответить откровенностью на откровенность, я хочу ненадолго предстать перед тобой в роли очень неприятного, прямо-таки отвратительного собеседника.
- Это тебе не удастся.
- Еще как удастся!
Раз, два, три - начинаем.
Вот что, милый Гендель. - Несмотря на шутливый тон, он говорил очень серьезно. - С тех пор как мы уселись с тобой здесь так уютно, я все думаю: раз твой опекун ни разу не упоминал об Эстелле, не может быть, чтобы она была условием для получения тобою наследства.
Я ведь правильно тебя понял, он никогда не упоминал о ней, ни прямо, ни косвенно?
Никогда, например, не намекал, что у твоего покровителя есть хотя бы отдаленные планы относительно твоей женитьбы?
- Никогда.
- Имей в виду, Гендель, зеленого винограда у меня и в мыслях нет, клянусь честью.
Но скажи, раз ты с ней не связан, не мог бы ты оторваться от нее?.. я тебя предупредил, что будет неприятно.
Я отвернулся, потому что, словно ветер с моря, бушующий над нашими болотами, на меня внезапным порывом налетело чувство, подобное тому, что смирило мою душу ранним утром, когда я уходил из кузницы, когда так торжественно поднимался туман и я потрогал рукою старый дорожный столб.
На несколько минут воцарилось молчание.
- Да, но, милый мой Гендель, - продолжал затем Герберт так, словно мы и не переставали говорить, - это очень серьезно, раз пустило такие глубокие корни в груди мальчика, столь романтического и по природе своей и в силу обстоятельств.
Подумай, как она воспитана, подумай о мисс Хэвишем.
Подумай о том, что такое она сама (вот теперь я тебе противен и ты меня ненавидишь).
Это может окончиться очень плохо.
- Знаю, Герберт, - сказал я, все не поворачивая головы, - но я ничего не могу сделать.
- Не можешь оторваться?
- Нет.
И думать нечего.
- Даже попробовать не можешь, Гендель?
- Нет.
И думать нечего.
- Ну, что ж поделаешь! - Герберт встал, встряхнулся, словно со сна, и помешал в камине. - Теперь я постараюсь опять стать приятным собеседником.
И он обошел комнату, поправил занавески, расставил по местам стулья, сложил в стопки раскиданные повсюду книги, заглянул в прихожую, обследовал ящик для писем, затворил дверь и, вернувшись к камину, снова сел на свой стул и обнял обеими руками левое колено.
- Я хотел сказать несколько слов про своего отца и про сына своего отца.
Боюсь, Гендель, сыну моего отца незачем упоминать, что хозяйство в доме моего отца поставлено далеко не образцово.
- Но ведь на всех хватает, - сказал я, лишь бы сказать что-нибудь ему в утешение.
- Да, да. Так, наверно, говорит и тряпичник, когда бывает доволен сбором, и старьевщик в своей лавчонке.