И мало-помалу ее красота, которая теперь была ей безразлична, увяла, и лицо окаменело, как и сердце.
Ее вера была неистовой и ограниченной, ее доброта — жестокой, ибо зиждилась не на любви, а на рассудке; она стала деспотичной, нетерпимой и мстительной.
А Джон, покорившийся, но мрачный и раздражительный, влачил безрадостное существование и ждал смерти-освободительницы.
Жизнь потеряла для него всякий смысл; он внес свою лепту, но, победив, оказался побежденным; единственным чувством, еще жившим в его душе, была неугасимая тайная ненависть к жене.
Он был с ней кроток и предупредителен и вел себя так, как подобает христианину и джентльмену.
Он исполнял свой долг.
Мэри, добрая, преданная, исключительная (это надо признать) жена, ни разу не поставила мужу в вину овладевшее им безумие и все-таки не могла простить ему той жертвы, которую он принес ради нее.
Она стала желчной и сварливой.
И, ненавидя себя за это, не в силах была удержаться от того, чтобы не говорить ему слов, которые, как она знала, больно ранили его.
Она бы охотно пожертвовала жизнью ради него, но мысль о том, что он наслаждался счастьем в то время, как она была такой несчастной, что сотни раз желала умереть, была для нее невыносимой.
Так или иначе, теперь она мертва, и они тоже; жизнь, серая и тоскливая, прошла; они не согрешили, и вознаграждение совсем близко.
Они закончили свой рассказ, и наступило молчание.
В небесных чертогах воцарилась тишина.
«Катитесь к дьяволу» — эти слова готовы были сорваться с губ всевышнего, но он не произнес их, ибо разговорный оттенок этого выражения, как он вполне справедливо рассудил, плохо соответствовал торжественности момента.
Да и кроме того, подобный приговор не отвечал бы существу дела.
Но лик его потемнел.
И он спросил себя, неужели же ради этого сотворил он этот мир, где восходящее солнце освещает своими лучами ручьи, сбегая с холмов, и колышутся от полуденного ветерка золотые колосья?
— Мне иногда кажется, — промолвил всевышний, — что звезды сияют ярче всего, когда они отражаются в грязной воде придорожных канав.
А три тени по-прежнему стояли перед ним, и сейчас, рассказав свою невеселую историю, они испытывали известное удовлетворение.
Борьба была тяжкой, но они исполнили свой долг.
Всевышний легонько дунул — так, как дуют на горящую спичку, и — глядите-ка! — там, где только что стояли три несчастных духа, не осталось ничего.
Всевышний уничтожил их.
— Я часто удивляюсь, почему люди полагают, будто я придаю такое важное значение супружеской неверности, — сказал он.
— Если бы они повнимательнее читали мои произведения, они бы увидели, что я всегда с симпатией относился именно к этой разновидности человеческих слабостей.
И он повернулся к философу, который все еще ждал ответа на свои слова.
— Ты не можешь не согласиться, — сказал всевышний, — что в данном случае я очень удачно соединил мое всемогущество с моей всеблагостью.