Приехали они в двух экипажах; в первом экипаже, в щегольской коляске, запряженной парой дорогих лошадей, прибыл Петр Александрович Миусов со своим дальним родственником, очень молодым человеком, лет двадцати, Петром Фомичом Калгановым.
Этот молодой человек готовился поступить в университет; Миусов же, у которого он почему-то пока жил, соблазнял его с собою за границу, в Цюрих или в Иену, чтобы там поступить в университет и окончить курс.
Молодой человек еще не решился.
Он был задумчив и как бы рассеян.
Лицо его было приятное, сложение крепкое, рост довольно высокий.
Во взгляде его случалась странная неподвижность: подобно всем очень рассеянным людям, он глядел на вас иногда в упор и подолгу, а между тем совсем вас не видел.
Был он молчалив и несколько неловок, но бывало, – впрочем не иначе как с кем-нибудь один на один, что он вдруг станет ужасно разговорчив, порывист, смешлив, смеясь бог знает иногда чему.
Но одушевление его столь же быстро и вдруг погасало, как быстро и вдруг нарождалось.
Был он одет всегда хорошо и даже изысканно: он уже имел некоторое независимое состояние и ожидал еще гораздо большего.
С Алешей был приятелем.
В весьма ветхой, дребезжащей, но поместительной извозчичьей коляске, на паре старых сиво-розовых лошадей, сильно отстававших от коляски Миусова, подъехали и Федор Павлович с сынком своим Иваном Федоровичем.
Дмитрию Федоровичу еще накануне сообщен был и час и срок, но он запоздал.
Посетители оставили экипажи у ограды, в гостинице, и вошли в монастырские ворота пешком.
Кроме Федора Павловича, остальные трое, кажется, никогда не видали никакого монастыря, а Миусов так лет тридцать, может быть, и в церкви не был.
Он озирался с некоторым любопытством, не лишенным некоторой напущенной на себя развязности.
Но для наблюдательного его ума, кроме церковных и хозяйственных построек, весьма, впрочем, обыкновенных, во внутренности монастыря ничего не представлялось.
Проходил последний народ из церкви, снимая шапки и крестясь.
Между простонародьем встречались и приезжие более высшего общества, две-три дамы, один очень старый генерал; все они стояли в гостинице.
Нищие обступили наших посетителей тотчас же, но им никто ничего не дал. Только Петруша Калганов вынул из портмоне гривенник и, заторопившись и сконфузившись бог знает отчего, поскорее сунул одной бабе, быстро проговорив:
«Разделить поровну».
Никто ему на это ничего из его сопутников не заметил, так что нечего было ему конфузиться; но, заметив это, он еще больше сконфузился.
Было, однако, странно; их по-настоящему должны бы были ждать и, может быть, с некоторым даже почетом: один недавно еще тысячу рублей пожертвовал, а другой был богатейшим помещиком и образованнейшим, так сказать, человеком, от которого все они тут отчасти зависели по поводу ловель рыбы в реке, вследствие оборота, какой мог принять процесс.
И вот, однако ж, никто из официальных лиц их не встречает.
Миусов рассеянно смотрел на могильные камни около церкви и хотел было заметить, что могилки эти, должно быть, обошлись дорогонько хоронившим за право хоронить в таком «святом» месте, но промолчал: простая либеральная ирония перерождалась в нем почти что уж в гнев.
– Черт, у кого здесь, однако, спросить, в этой бестолковщине… Это нужно бы решить, потому что время уходит, – промолвил он вдруг, как бы говоря про себя.
Вдруг подошел к ним один пожилой лысоватый господин в широком летнем пальто и с сладкими глазками.
Приподняв шляпу, медово присюсюкивая, отрекомендовался он всем вообще тульским помещиком Максимовым.
Он мигом вошел в заботу наших путников.
– Старец Зосима живет в скиту, в скиту наглухо, шагов четыреста от монастыря, через лесок, через лесок…
– Это и я знаю-с, что через лесок, – ответил ему Федор Павлович, – да дорогу-то мы не совсем помним, давно не бывали.
– А вот в эти врата, и прямо леском… леском.
Пойдемте.
Не угодно ли… мне самому… я сам… Вот сюда, сюда…
Они вышли из врат и направились лесом.
Помещик Максимов, человек лет шестидесяти, не то что шел, а, лучше сказать, почти бежал сбоку, рассматривая их всех с судорожным, невозможным почти любопытством.
В глазах его было что-то лупоглазое.
– Видите ли, мы к этому старцу по своему делу, – заметил строго Миусов, – мы, так сказать, получили аудиенцию «у сего лица», а потому хоть и благодарны вам за дорогу, но вас уж не попросим входить вместе.
– Я был, был, я уже был… Un chevalier parfait![3 - Рыцарь – и притом совершенный! (фр.)] – и помещик пустил на воздух щелчок пальцем.
– Кто это chevalier?[4 - Рыцарь? (фр.)] – спросил Миусов.
– Старец, великолепный старец, старец… Честь и слава монастырю. Зосима.
Это такой старец…
Но беспорядочную речь его перебил догнавший путников монашек, в клобуке, невысокого росту, очень бледный и испитой.
Федор Павлович и Миусов остановились.
Монах с чрезвычайно вежливым, почти поясным поклоном произнес:
– Отец игумен, после посещения вашего в ските, покорнейше просит вас всех, господа, у него откушать.
У него в час, не позже.
И вас также, – обратился он к Максимову.
– Это я непременно исполню! – вскричал Федор Павлович, ужасно обрадовавшись приглашению, – непременно.
И знаете, мы все дали слово вести себя здесь порядочно… А вы, Петр Александрович, пожалуете?
– Да еще же бы нет?