Это детские пустяки и все вздор.
Надеюсь, вы не вздумаете мечтать… Глупости, глупости и глупости! – накинулась она на него.
– Только не говорите этого ей, – сказал Алеша, – а то она будет взволнована, а это ей теперь вредно.
– Слышу благоразумное слово благоразумного молодого человека.
Понимать ли мне так, что вы сами только потому соглашались с ней, что не хотели, из сострадания к ее болезненному состоянию, противоречием рассердить ее?
– О нет, совсем нет, я совершенно серьезно с нею говорил, – твердо заявил Алеша.
– Серьезность тут невозможна, немыслима, и во-первых, я вас теперь совсем не приму ни разу, а во-вторых, я уеду и ее увезу, знайте это.
– Да зачем же, – сказал Алеша, – ведь это так еще неблизко, года полтора еще, может быть, ждать придется.
– Ах, Алексей Федорович, это, конечно, правда, и в полтора года вы тысячу раз с ней поссоритесь и разойдетесь.
Но я так несчастна, так несчастна!
Пусть это все пустяки, но это меня сразило.
Теперь я как Фамусов в последней сцене, вы Чацкий, она Софья, и представьте, я нарочно убежала сюда на лестницу, чтобы вас встретить, а ведь и там все роковое произошло на лестнице.
Я все слышала, я едва устояла.
Так вот где объяснение ужасов всей этой ночи и всех давешних истерик!
Дочке любовь, а матери смерть.
Ложись в гроб.
Теперь второе и самое главное: что это за письмо, которое она вам написала, покажите мне его сейчас, сейчас!
– Нет, не надо.
Скажите, как здоровье Катерины Ивановны, мне очень надо знать.
– Продолжает лежать в бреду, она не очнулась; ее тетки здесь и только ахают и надо мной гордятся, а Герценштубе приехал и так испугался, что я не знала, что с ним и делать и чем его спасти, хотела даже послать за доктором.
Его увезли в моей карете.
И вдруг в довершение всего вы вдруг с этим письмом.
Правда, все это еще через полтора года.
Именем всего великого и святого, именем умирающего старца вашего покажите мне это письмо, Алексей Федорович, мне, матери!
Если хотите, то держите его пальцами, а я буду читать из ваших рук.
– Нет, не покажу, Катерина Осиповна, хотя бы и она позволила, я не покажу.
Я завтра приду и, если хотите, я с вами о многом переговорю, а теперь – прощайте!
И Алеша выбежал с лестницы на улицу.
II
Смердяков с гитарой
Да и некогда было ему.
У него блеснула мысль, еще когда он прощался с Lise. Мысль о том: как бы самым хитрейшим образом поймать сейчас брата Дмитрия, от него, очевидно, скрывающегося?
Было уже не рано, был час третий пополудни.
Всем существом своим Алеша стремился в монастырь к своему «великому» умирающему, но потребность видеть брата Дмитрия пересилила все: в уме Алеши с каждым часом нарастало убеждение о неминуемой ужасной катастрофе, готовой совершиться.
В чем именно состояла катастрофа и что хотел бы он сказать сию минуту брату, может быть, он и сам бы не определил.
«Пусть благодетель мой умрет без меня, но по крайней мере я не буду укорять себя всю жизнь, что, может быть, мог бы что спасти и не спас, прошел мимо, торопился в свой дом.
Делая так, по его великому слову сделаю…»
План его состоял в том, чтобы захватить брата Дмитрия нечаянно, а именно: перелезть, как вчера, через тот плетень, войти в сад и засесть в ту беседку
«Если же его там нет, – думал Алеша, – то, не сказавшись ни Фоме, ни хозяйкам, притаиться и ждать в беседке хотя бы до вечера.
Если он по-прежнему караулит приход Грушеньки, то очень может быть, что и придет в беседку…» Алеша, впрочем, не рассуждал слишком много о подробностях плана, но он решил его исполнить, хотя бы пришлось и в монастырь не попасть сегодня…
Все произошло без помехи: он перелез через плетень почти в том самом месте, как вчера, и скрытно пробрался в беседку.
Ему не хотелось, чтоб его заметили: и хозяйка, и Фома (если он тут) могли держать сторону брата и слушаться его приказаний, а стало быть, или в сад Алешу не пустить, или брата предуведомить вовремя, что его ищут и спрашивают.
В беседке никого не было.
Алеша сел на свое вчерашнее место и начал ждать.
Он оглядел беседку, она показалась ему почему-то гораздо более ветхою, чем вчера, дрянною такою показалась ему в этот раз.
День был, впрочем, такой же ясный, как и вчера.
На зеленом столе отпечатался кружок от вчерашней, должно быть, расплескавшейся рюмки с коньяком.
Пустые и непригодные к делу мысли, как и всегда во время скучного ожидания, лезли ему в голову: например, почему он, войдя теперь сюда, сел именно точь-в-точь на то самое место, на котором вчера сидел, и почему не на другое?
Наконец ему стало очень грустно, грустно от тревожной неизвестности.
Но не просидел он и четверти часа, как вдруг, очень где-то вблизи, послышался аккорд гитары.