Я рад, что мы говорим, Иван.
– Ты, я вижу, в каком-то вдохновении.
Ужасно я люблю такие professions de foi[17 - исповедания веры (фр.).] вот от таких… послушников. Твердый ты человек, Алексей. Правда, что ты из монастыря хочешь выйти?
– Правда. Мой старец меня в мир посылает.
– Увидимся еще, стало быть, в миру-то, встретимся до тридцати-то лет, когда я от кубка-то начну отрываться.
Отец вот не хочет отрываться от своего кубка до семидесяти лет, до восьмидесяти даже мечтает, сам говорил, у него это слишком серьезно, хоть он и шут.
Стал на сладострастии своем и тоже будто на камне… хотя после тридцати-то лет, правда, и не на чем, пожалуй, стать, кроме как на этом… Но до семидесяти подло, лучше до тридцати: можно сохранить «оттенок благородства», себя надувая.
Не видал сегодня Дмитрия?
– Нет, не видал, но я Смердякова видел. – И Алеша рассказал брату наскоро и подробно о своей встрече с Смердяковым.
Иван стал вдруг очень озабоченно слушать, кое-что даже переспросил.
– Только он просил меня брату Дмитрию не сказывать о том, что он о нем говорил, – прибавил Алеша.
Иван нахмурился и задумался.
– Ты это из-за Смердякова нахмурился? – спросил Алеша.
– Да, из-за него.
К черту его, Дмитрия я действительно хотел было видеть, но теперь не надо… – неохотно проговорил Иван.
– А ты в самом деле так скоро уезжаешь, брат? – Да.
– Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? – тревожно промолвил Алеша.
– А ты все свою канитель!
Да я-то тут что?
Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? – раздражительно отрезал было Иван, но вдруг как-то горько улыбнулся. – Каинов ответ Богу об убитом брате, а?
Может быть, ты это думаешь в эту минуту?
Но, черт возьми, не могу же я в самом деле оставаться тут у них сторожем?
Дела кончил и еду.
Уж не думаешь ли ты, что я ревную к Дмитрию, что я отбивал у него все эти три месяца его красавицу Катерину Ивановну.
Э, черт, у меня свои дела были.
Дела кончил и еду.
Дела давеча кончил, ты был свидетелем.
– Это давеча у Катерины Ивановны?
– Да, у ней, и разом развязался.
И что ж такое? Какое мне дело до Дмитрия?
Дмитрий тут ни при чем.
У меня были только собственные дела с Катериною Ивановною.
Сам ты знаешь, напротив, что Дмитрий вел себя так, как будто был в заговоре со мной.
Я ведь не просил его нисколько, а он сам мне торжественно ее передал и благословил.
Это все смеху подобно.
Нет, Алеша, нет, если бы ты знал, как я себя теперь легко чувствую!
Я вот здесь сидел и обедал и, веришь ли, хотел было спросить шампанского, чтоб отпраздновать первый мой час свободы.
Тьфу, полгода почти – и вдруг разом, все разом снял.
Ну подозревал ли я даже вчера, что это, если захотеть, то ничего не стоит кончить!
– Ты про любовь свою говоришь, Иван?
– Любовь, если хочешь, да, я влюбился в барышню, в институтку. Мучился с ней, и она меня мучила.
Сидел над ней… и вдруг все слетело.
Давеча я говорил вдохновенно, а вышел и расхохотался – веришь этому.
Нет, я буквально говорю.
– Ты и теперь так это весело говоришь, – заметил Алеша, вглядываясь в его в самом деле повеселевшее вдруг лицо.
– Да почем же я знал, что я ее вовсе не люблю!
Хе-хе!
Вот и оказалось, что нет.
А ведь как она мне нравилась!
Как она мне даже давеча нравилась, когда я речь читал.