И знаешь ли, и теперь нравится ужасно, а между тем как легко от нее уехать.
Ты думаешь, я фанфароню?
– Нет. Только это, может, не любовь была.
– Алешка, – засмеялся Иван, – не пускайся в рассуждения о любви! Тебе неприлично.
Давеча-то, давеча-то ты выскочил, ай!
Я еще и забыл поцеловать тебя за это… А мучила-то она меня как!
Воистину у надрыва сидел.
Ох, она знала, что я ее люблю!
Любила меня, а не Дмитрия, – весело настаивал Иван. – Дмитрий только надрыв.
Все, что я давеча ей говорил, истинная правда. Но только в том дело, самое главное, что ей нужно, может быть, лет пятнадцать аль двадцать, чтобы догадаться, что Дмитрия она вовсе не любит, а любит только меня, которого мучает. Да, пожалуй, и не догадается она никогда, несмотря даже на сегодняшний урок.
Ну и лучше: встал да и ушел навеки.
Кстати, что она теперь?
Что там было, когда я ушел?
Алеша рассказал ему об истерике и о том, что она, кажется, теперь в беспамятстве и в бреду.
– А не врет Хохлакова?
– Кажется, нет.
– Надо справиться.
От истерики, впрочем, никогда и никто не умирал.
Да и пусть истерика, Бог женщине послал истерику любя.
Не пойду я туда вовсе.
К чему лезть опять.
– Ты, однако же, давеча ей сказал, что она никогда тебя не любила.
– Это я нарочно.
Алешка, прикажу-ка я шампанского, выпьем за мою свободу.
Нет, если бы ты знал, как я рад!
– Нет, брат, не будем лучше пить, – сказал вдруг Алеша, – к тому же мне как-то грустно.
– Да, тебе давно грустно, я это давно вижу.
– Так ты непременно завтра утром поедешь?
– Утром?
Я не говорил, что утром… А впрочем, может, и утром.
Веришь ли, я ведь здесь обедал сегодня, единственно чтобы не обедать со стариком, до того он мне стал противен.
Я от него от одного давно бы уехал.
А ты что так беспокоишься, что я уезжаю.
У нас с тобой еще бог знает сколько времени до отъезда. Целая вечность времени, бессмертие!
– Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность?
– Да нас-то с тобой чем это касается? – засмеялся Иван, – ведь свое-то мы успеем все-таки переговорить, свое-то, для чего мы пришли сюда?
Чего ты глядишь с удивлением?
Отвечай: мы для чего здесь сошлись?
Чтобы говорить о любви к Катерине Ивановне, о старике и Дмитрии? О загранице? О роковом положении России? Об императоре Наполеоне?
Так ли, для этого ли?
– Нет, не для этого.
– Сам понимаешь, значит, для чего.
Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота.
Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься.
Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании?
Чтобы допросить меня:
«Како веруеши али вовсе не веруеши?» – вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?
– Пожалуй что и так, – улыбнулся Алеша. – Ты ведь не смеешься теперь надо мною, брат?
– Я-то смеюсь?
Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца глядел на меня в таком ожидании.