Что непременно и было так, это я тебе скажу.
И вот он возжелал появиться хоть на мгновенье к народу, – к мучающемуся, страдающему, смрадно-грешному, но младенчески любящему его народу.
Действие у меня в Испании, в Севилье, в самое страшное время инквизиции, когда во славу Божию в стране ежедневно горели костры и В великолепных автодафе Сжигали злых еретиков.
О, это, конечно, было не то сошествие, в котором явится он, по обещанию своему, в конце времен во всей славе небесной и которое будет внезапно, «как молния, блистающая от востока до запада».
Нет, он возжелал хоть на мгновенье посетить детей своих и именно там, где как раз затрещали костры еретиков.
По безмерному милосердию своему он проходит еще раз между людей в том самом образе человеческом, в котором ходил три года между людьми пятнадцать веков назад.
Он снисходит на «стогны жаркие» южного города, как раз в котором всего лишь накануне в «великолепном автодафе», в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов и прелестнейших придворных дам, при многочисленном населении всей Севильи, была сожжена кардиналом великим инквизитором разом чуть не целая сотня еретиков ad majorem gloriam Dei.[21 - к вящей славе Господней (лат.).] Он появился тихо, незаметно, и вот все – странно это – узнают его.
Это могло бы быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают его.
Народ непобедимой силой стремится к нему, окружает его, нарастает кругом него, следует за ним.
Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного сострадания.
Солнце любви горит в его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью.
Он простирает к ним руки, благословляет их, и от прикосновения к нему, даже лишь к одеждам его, исходит целящая сила.
Вот из толпы восклицает старик, слепой с детских лет:
«Господи, исцели меня, да и я тебя узрю», и вот как бы чешуя сходит с глаз его, и слепой его видит.
Народ плачет и целует землю, по которой идет он.
Дети бросают пред ним цветы, поют и вопиют ему: «Осанна!»
«Это он, это сам он, – повторяют все, – это должен быть он, это никто как он».
Он останавливается на паперти Севильского собора в ту самую минуту, когда во храм вносят с плачем детский открытый белый гробик: в нем семилетняя девочка, единственная дочь одного знатного гражданина.
Мертвый ребенок лежит весь в цветах.
«Он воскресит твое дитя», – кричат из толпы плачущей матери.
Вышедший навстречу гроба соборный патер смотрит в недоумении и хмурит брови. Но вот раздается вопль матери умершего ребенка. Она повергается к ногам его:
«Если это ты, то воскреси дитя мое!» – восклицает она, простирая к нему руки.
Процессия останавливается, гробик опускают на паперть к ногам его.
Он глядит с состраданием, и уста его тихо и еще раз произносят:
«Талифа куми» – «и восста девица».
Девочка подымается в гробе, садится и смотрит, улыбаясь, удивленными раскрытыми глазками кругом. В руках ее букет белых роз, с которым она лежала в гробу.
В народе смятение, крики, рыдания, и вот, в эту самую минуту, вдруг проходит мимо собора по площади сам кардинал великий инквизитор.
Это девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится, как огненная искорка, блеск.
О, он не в великолепных кардинальских одеждах своих, в каких красовался вчера пред народом, когда сжигали врагов римской веры, – нет, в эту минуту он лишь в старой, грубой монашеской своей рясе.
За ним в известном расстоянии следуют мрачные помощники и рабы его и «священная» стража.
Он останавливается пред толпой и наблюдает издали.
Он все видел, он видел, как поставили гроб у ног его, видел, как воскресла девица, и лицо его омрачилось.
Он хмурит седые густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем.
Он простирает перст свой и велит стражам взять его.
И вот, такова его сила и до того уже приучен, покорен и трепетно послушен ему народ, что толпа немедленно раздвигается пред стражами, и те, среди гробового молчания, вдруг наступившего, налагают на него руки и уводят его.
Толпа моментально, вся как один человек, склоняется головами до земли пред старцем инквизитором, тот молча благословляет народ и проходит мимо. Стража приводит пленника в тесную и мрачную сводчатую тюрьму в древнем здании Святого судилища и запирает в нее.
Проходит день, настает темная, горячая и «бездыханная» севильская ночь.
Воздух «лавром и лимоном пахнет».
Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы, и сам старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму.
Он один, дверь за ним тотчас же запирается.
Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо его.
Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит ему:
«Это ты? ты? – Но, не получая ответа, быстро прибавляет: – Не отвечай, молчи.
Да и что бы ты мог сказать?
Я слишком знаю, что ты скажешь.
Да ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано тобой прежде.
Зачем же ты пришел нам мешать?
Ибо ты пришел нам мешать и сам это знаешь.
Но знаешь ли, что будет завтра?
Я не знаю, кто ты, и знать не хочу: ты ли это или только подобие его, но завтра же я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ты это?