Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи?
Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым?
Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда.
Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы.
О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого.
Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке.
Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо.
Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой детской песенке.
Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками.
О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить.
Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя.
И возьмем на себя, а нас они будут обожать как благодетелей, понесших на себе их грехи пред Богом.
И не будет у них никаких от нас тайн.
Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей – все судя по их послушанию – и они будут нам покоряться с весельем и радостью.
Самые мучительные тайны их совести – все, все понесут они нам, и мы все разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного.
И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими.
Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны.
Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла.
Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть.
Но мы сохраним секрет и для их же счастия будем манить их наградой небесною и вечною.
Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они.
Говорят и пророчествуют, что ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех.
Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих тайну, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат ее «гадкое» тело.
Но я тогда встану и укажу тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха.
И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем пред тобой и скажем:
«Суди нас, если можешь и смеешь».
Знай, что я не боюсь тебя.
Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в число могучих и сильных с жаждой «восполнить число».
Но я очнулся и не захотел служить безумию.
Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг твой.
Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных.
То, что я говорю тебе, сбудется, и царство наше созиждется.
Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать.
Ибо если был кто всех более заслужил наш костер, то это ты.
Завтра сожгу тебя. Dixi[23 - Так я сказал (лат.).]». Иван остановился.
Он разгорячился, говоря, и говорил с увлечением; когда же кончил, то вдруг улыбнулся.
Алеша, все слушавший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении, много раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживавший, вдруг заговорил, точно сорвался с места.
– Но… это нелепость! – вскричал он, краснея. – Поэма твоя есть хвала Иисусу, а не хула… как ты хотел того.
И кто тебе поверит о свободе?
Так ли, так ли надо ее понимать!
То ли понятие в православии… Это Рим, да и Рим не весь, это неправда – это худшие из католичества, инквизиторы, иезуиты!..
Да и совсем не может быть такого фантастического лица, как твой инквизитор.
Какие это грехи людей, взятые на себя?
Какие это носители тайны, взявшие на себя какое-то проклятие для счастия людей?
Когда они виданы?
Мы знаем иезуитов, про них говорят дурно, но то ли они, что у тебя?
Совсем они не то, вовсе не то… Они просто римская армия для будущего всемирного земного царства, с императором – римским первосвященником во главе… вот их идеал, но безо всяких тайн и возвышенной грусти… Самое простое желание власти, земных грязных благ, порабощения… вроде будущего крепостного права, с тем что они станут помещиками… вот и все у них.
Они и в Бога не веруют, может быть.
Твой страдающий инквизитор одна фантазия…
– Да стой, стой, – смеялся Иван, – как ты разгорячился.