– Зачем я в Чермашню поеду? – удивился Иван Федорович.
Смердяков опять помолчал.
– Сами даже Федор Павлович так вас об том умоляли-с, – проговорил он наконец, не спеша и как бы сам не ценя своего ответа: третьестепенною, дескать, причиной отделываюсь, только чтобы что-нибудь сказать.
– Э, черт, говори ясней, чего тебе надобно? – вскричал наконец гневливо Иван Федорович, со смирения переходя на грубость.
Смердяков приставил правую ножку к левой, вытянулся прямей, но продолжал глядеть с тем же спокойствием и с тою же улыбочкой.
– Существенного ничего нет-с… а так-с, к разговору…
Наступило опять молчание.
Промолчали чуть не с минуту.
Иван Федорович знал, что он должен был сейчас встать и рассердиться, а Смердяков стоял пред ним и как бы ждал: «А вот посмотрю я, рассердишься ты или нет?»
Так по крайней мере представлялось Ивану Федоровичу.
Наконец он качнулся, чтобы встать.
Смердяков точно поймал мгновенье.
– Ужасное мое положение-с, Иван Федорович, не знаю даже, как и помочь себе, – проговорил он вдруг твердо и раздельно и с последним словом своим вздохнул.
Иван Федорович тотчас же опять уселся.
– Оба совсем блажные-с, оба дошли до самого малого ребячества-с, – продолжал Смердяков. – Я про вашего родителя и про вашего братца-с Дмитрия Федоровича.
Вот они встанут теперь, Федор Павлович, и начнут сейчас приставать ко мне каждую минуту:
«Что не пришла?
Зачем не пришла?» – и так вплоть до полуночи, даже и за полночь.
А коль Аграфена Александровна не прийдет (потому что оне, пожалуй, совсем и не намерены вовсе никогда прийти-с), то накинутся на меня опять завтра поутру:
«Зачем не пришла?
Отчего не пришла, когда придет?» – точно я в этом в чем пред ними выхожу виноват.
С другой стороны, такая статья-с, как только сейчас смеркнется, да и раньше того, братец ваш с оружьем в руках явится по соседству:
«Смотри, дескать, шельма, бульонщик: проглядишь ее у меня и не дашь мне знать, что пришла, – убью тебя прежде всякого».
Пройдет ночь, наутро и они тоже, как и Федор Павлович, мучительски мучить меня начнут:
«Зачем не пришла, скоро ль покажется», – и точно я опять-таки и пред ними виноват выхожу-с в том, что ихняя госпожа не явилась.
И до того с каждым днем и с каждым часом все дальше серчают оба-с, что думаю иной час от страху сам жизни себя лишить-с.
Я, сударь, на них не надеюсь-с.
– А зачем ввязался?
Зачем Дмитрию Федоровичу стал переносить? – раздражительно проговорил Иван Федорович.
– А как бы я не ввязался-с?
Да я и не ввязывался вовсе, если хотите знать в полной точности-с.
Я с самого начала все молчал, возражать не смея, а они сами определили мне своим слугой Личардой при них состоять.
Только и знают с тех пор одно слово:
«Убью тебя, шельму, если пропустишь!»
Наверно полагаю, сударь, что со мной завтра длинная падучая приключится.
– Какая такая длинная падучая?
– Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй, день и другой продолжается-с.
Раз со мной продолжалось это дня три, упал я с чердака тогда.
Перестанет бить, а потом зачнет опять; и я все три дня не мог в разум войти.
За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал да еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
– Да ведь, говорят, падучую нельзя заранее предузнать, что вот в такой-то час будет.
Как же ты говоришь, что завтра придет? – с особенным и раздражительным любопытством осведомился Иван Федорович.
– Это точно, что нельзя предузнать-с.
– К тому же ты тогда упал с чердака.
– На чердак каждый день лазею-с, могу и завтра упасть с чердака.
А не с чердака, так в погреб упаду-с, в погреб тоже каждый день хожу-с, по своей надобности-с.
Иван Федорович длинно посмотрел на него.
– Плетешь ты, я вижу, и я тебя что-то не понимаю, – тихо, но как-то грозно проговорил он, – притвориться, что ли, ты хочешь завтра на три дня в падучей? а?
Смердяков, смотревший в землю и игравший опять носочком правой ноги, поставил правую ногу на место, вместо нее выставил вперед левую, поднял голову и, усмехнувшись, произнес:
– Если бы я даже эту самую штуку и мог-с, то есть чтобы притвориться-с, и так как ее сделать совсем нетрудно опытному человеку, то и тут я в полном праве моем это средство употребить для спасения жизни моей от смерти; ибо когда я в болезни лежу, то хотя бы Аграфена Александровна пришла к ихнему родителю, не могут они тогда с больного человека спросить: «Зачем не донес?»