А что некстати иногда вру, так это даже с намерением, с намерением рассмешить и приятным быть.
Надобно же быть приятным, не правда ли?
Приезжаю лет семь назад в один городишко, были там делишки, а я кой с какими купчишками завязал было компаньишку.
Идем к исправнику, потому что его надо было кой о чем попросить и откушать к нам позвать.
Выходит исправник, высокий, толстый, белокурый и угрюмый человек, – самые опасные в таких случаях субъекты: печень у них, печень.
Я к нему прямо, и знаете, с развязностию светского человека:
«Господин исправник, будьте, говорю, нашим, так сказать, Направником!» –
«Каким это, говорит, Направником?»
Я уж вижу с первой полсекунды, что дело не выгорело, стоит серьезный, уперся:
«Я, говорю, пошутить желал, для общей веселости, так как господин Направник известный наш русский капельмейстер, а нам именно нужно для гармонии нашего предприятия вроде как бы тоже капельмейстера…» И резонно ведь разъяснил и сравнил, не правда ли?
«Извините, говорит, я исправник и каламбуров из звания моего строить не позволю».
Повернулся и уходит.
Я за ним, кричу:
«Да, да, вы исправник, а не Направник!» –
«Нет, говорит, уж коль сказано, так, значит, я Направник».
И представьте, ведь дело-то наше расстроилось!
И все-то я так, всегда-то я так.
Непременно-то я своею же любезностью себе наврежу!
Раз, много лет уже тому назад, говорю одному влиятельному даже лицу:
«Ваша супруга щекотливая женщина-с», – в смысле то есть чести, так сказать нравственных качеств, а он мне вдруг на то:
«А вы ее щекотали?»
Не удержался, вдруг, дай, думаю, полюбезничаю:
«Да, говорю, щекотал-с» – ну тут он меня и пощекотал… Только давно уж это произошло, так что уж не стыдно и рассказать; вечно-то я так себе наврежу!
– Вы это и теперь делаете, – с отвращением пробормотал Миусов.
Старец молча разглядывал того и другого.
– Будто!
Представьте, ведь я и это знал, Петр Александрович, и даже, знаете, предчувствовал, что делаю, только что стал говорить, и даже, знаете, предчувствовал, что вы мне первый это и заметите.
В эти секунды, когда вижу, что шутка у меня не выходит, у меня, ваше преподобие, обе щеки к нижним деснам присыхать начинают, почти как бы судорога делается; это у меня еще с юности, как я был у дворян приживальщиком и приживанием хлеб добывал.
Я шут коренной, с рождения, все равно, ваше преподобие, что юродивый; не спорю, что и дух нечистый, может, во мне заключается, небольшого, впрочем, калибра, поважнее-то другую бы квартиру выбрал, только не вашу, Петр Александрович, и вы ведь квартира неважная.
Но зато я верую, в Бога верую. Я только в последнее время усумнился, но зато теперь сижу и жду великих словес.
Я, ваше преподобие, как философ Дидерот.
Известно ли вам, святейший отец, как Дидерот-философ явился к митрополиту Платону при императрице Екатерине.
Входит и прямо сразу:
«Нет Бога».
На что великий святитель подымает перст и отвечает:
«Рече безумец в сердце своем несть Бог!» Тот как был, так и в ноги:
«Верую, кричит, и крещенье принимаю».
Так его и окрестили тут же.
Княгиня Дашкова была восприемницей, а Потемкин крестным отцом…
– Федор Павлович, это несносно!
Ведь вы сами знаете, что вы врете и что этот глупый анекдот неправда, к чему вы ломаетесь? – дрожащим голосом проговорил, совершенно уже не сдерживая себя, Миусов.
– Всю жизнь предчувствовал, что неправда! – с увлечением воскликнул Федор Павлович. – Я вам, господа, зато всю правду скажу: старец великий! простите, я последнее, о крещении-то Дидерота, сам сейчас присочинил, вот сию только минуточку, вот как рассказывал, а прежде никогда и в голову не приходило.
Для пикантности присочинил.
Для того и ломаюсь, Петр Александрович, чтобы милее быть.
А впрочем, и сам не знаю иногда для чего.
А что до Дидерота, так я этого «рече безумца» раз двадцать от здешних же помещиков еще в молодых летах моих слышал, как у них проживал; от вашей тетеньки, Петр Александрович, Мавры Фоминишны тоже, между прочим, слышал.
Все-то они до сих пор уверены, что безбожник Дидерот к митрополиту Платону спорить о Боге приходил…
Миусов встал, не только потеряв терпение, но даже как бы забывшись.
Он был в бешенстве и сознавал, что от этого сам смешон.
Действительно, в келье происходило нечто совсем невозможное.