Дело столь простодушное, что иной раз боимся даже и высказать, ибо над тобою же засмеются, а между тем сколь оно верное!
Кто не верит в Бога, тот и в народ Божий не поверит.
Кто же уверовал в народ Божий, тот узрит и святыню его, хотя бы и сам не верил в нее до того вовсе.
Лишь народ и духовная сила его грядущая обратит отторгнувшихся от родной земли атеистов наших.
И что за слово Христово без примера?
Гибель народу без слова Божия, ибо жаждет душа его слова и всякого прекрасного восприятия.
В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому, ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть.
И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и ясно.
Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо, благолепно, все Богу молится.
И не спим мы только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его.
Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами, и, вижу я, разгорелось сердце милого юноши.
Поведал он мне, что лес любит, птичек лесных; был он птицелов, каждый их свист понимал, каждую птичку приманить умел; лучше того как в лесу ничего я, говорит, не знаю, да и все хорошо.
«Истинно, – отвечаю ему, – все хорошо и великолепно, потому что все истина.
Посмотри, – говорю ему, – на коня, животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике.
Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все, кроме человека, безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего». –
«Да неужто, – спрашивает юноша, – и у них Христос?» –
«Как же может быть иначе, – говорю ему, – ибо для всех слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к слову, Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие.
Вон, – говорю ему, – в лесу скитается страшный медведь, грозный и свирепый, и ничем-то в том не повинный».
И рассказал я ему, как приходил раз медведь к великому святому, спасавшемуся в лесу, в малой келейке, и умилился над ним великий святой, бесстрашно вышел к нему и подал ему хлеба кусок:
«Ступай, дескать, Христос с тобой», и отошел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не сделав.
И умилился юноша на то, что отошел, вреда не сделав, и что и с ним Христос.
«Ах, как, говорит, это хорошо, как все Божие хорошо и чудесно!»
Сидит, задумался, тихо и сладко.
Вижу, что понял.
И заснул он подле меня сном легким, безгрешным.
Благослови Господь юность!
И помолился я тут за него сам, отходя ко сну.
Господи, пошли мир и свет твоим людям!
в) Воспоминание о юности и молодости старца Зосимы еще в миру.
Поединок
В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь лет, и с новым воспитанием многое заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл ничего.
Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое.
Лоск учтивости и светского обращения вместе с французским языком приобрел, а служивших нам в корпусе солдат считали мы все как за совершенных скотов, и я тоже.
Я-то, может быть, больше всех, ибо изо всех товарищей был на все восприимчивее.
Когда вышли мы офицерами, то готовы были проливать свою кровь за оскорбленную полковую честь нашу, о настоящей же чести почти никто из нас и не знал, что она такое есть, а узнал бы, так осмеял бы ее тотчас же сам первый.
Пьянством, дебоширством и ухарством чуть не гордились.
Не скажу, чтобы были скверные; все эти молодые люди были хорошие, да вели-то себя скверно, а пуще всех я.
Главное то, что у меня объявился свой капитал, а потому и пустился я жить в свое удовольствие, со всем юным стремлением, без удержу, поплыл на всех парусах.
Но вот что дивно: читал я тогда и книги, и даже с большим удовольствием; Библию же одну никогда почти в то время не развертывал, но никогда и не расставался с нею, а возил ее повсюду с собой: воистину берег эту книгу, сам того не ведая, «на день и час, на месяц и год».
Прослужив этак года четыре, очутился я наконец в городе К., где стоял тогда наш полк.
Общество городское было разнообразное, многолюдное и веселое, гостеприимное и богатое, принимали же меня везде хорошо, ибо был я отроду нрава веселого, да к тому же и слыл не за бедного, что в свете значит немало.
Вот и случилось одно обстоятельство, послужившее началом всему.
Привязался я к одной молодой и прекрасной девице, умной и достойной, характера светлого, благородного, дочери почтенных родителей.
Люди были немалые, имели богатство, влияние и силу, меня принимали ласково и радушно.
И вот покажись мне, что девица расположена ко мне сердечно, – разгорелось мое сердце при таковой мечте.
Потом уж сам постиг и вполне догадался, что, может быть, вовсе я ее и не любил с такою силой, а только чтил ее ум и характер возвышенный, чего не могло не быть.
Себялюбие, однако же, помешало мне сделать предложение руки в то время: тяжело и страшно показалось расстаться с соблазнами развратной, холостой и вольной жизни в таких юных летах, имея вдобавок и деньги.
Намеки, однако ж, я сделал. Во всяком случае, отложил на малое время всякий решительный шаг.
А тут вдруг случись командировка в другой уезд на два месяца.
Возвращаюсь я через два месяца и вдруг узнаю, что девица уже замужем, за богатым пригородным помещиком, человеком хоть и старее меня годами, но еще молодым, имевшим связи в столице и в лучшем обществе, чего я не имел, человеком весьма любезным и сверх того образованным, а уж образования-то я не имел вовсе.