Все будет для каждого мало, и все будут роптать, завидовать и истреблять друг друга.
Вы спрашиваете, когда сие сбудется. Сбудется, но сначала должен заключиться период человеческого уединения». –
«Какого это уединения?» – спрашиваю его.
«А такого, какое теперь везде царствует, и особенно в нашем веке, но не заключился еще весь и не пришел еще срок ему.
Ибо всякий-то теперь стремится отделить свое лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты жизни лишь полное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в совершенное уединение.
Ибо все-то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает.
Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие.
Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и в человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретенные им права его.
Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилии, а в людской общей целостности.
Но непременно будет так, что придет срок и сему страшному уединению, и поймут все разом, как неестественно отделились один от другого.
Таково уже будет веяние времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а света не видели.
Тогда и явится знамение сына человеческого на небеси… Но до тех пор надо все-таки знамя беречь и нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример показать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого общения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала великая мысль…»
Вот в таких-то пламенных и восторгающих беседах проходили вечера наши один за другим.
Я даже и общество бросил и гораздо реже стал появляться в гостях, кроме того что и мода на меня начала проходить.
Говорю сие не в осуждение, ибо продолжали меня любить и весело ко мне относиться; но в том, что мода действительно в свете царица немалая, в этом все же надо сознаться.
На таинственного же посетителя моего стал я наконец смотреть в восхищении, ибо, кроме наслаждения умом его, начал предчувствовать, что питает он в себе некий замысел и готовится к великому, может быть, подвигу.
Может, и то ему нравилось, что я наружно не любопытствовал о секрете его, ни прямо, ни намеком не расспрашивал.
Но заметил я наконец, что и сам он как бы начал уже томиться желанием открыть мне нечто.
По крайней мере это уже очень стало видно примерно месяц спустя, как он стал посещать меня.
«Знаете ли вы, – спросил он меня однажды, – что в городе очень о нас обоих любопытствуют и дивятся тому, что я к вам столь часто хожу; но пусть их, ибо скоро все объяснится».
Иногда вдруг нападало на него чрезвычайное волнение, и почти всегда в таких случаях он вставал и уходил.
Иногда же долго и как бы пронзительно смотрит на меня – думаю:
«Что-нибудь сейчас да и скажет», а он вдруг перебьет и заговорит о чем-нибудь известном и обыкновенном.
Стал тоже часто жаловаться на головную боль.
И вот однажды, совсем даже неожиданно, после того как он долго и пламенно говорил, вижу, что он вдруг побледнел, лицо совсем перекосилось, сам же на меня глядит как в упор.
– Что с вами, – говорю, – уж не дурно ли вам? А он именно на головную боль жаловался.
– Я… знаете ли вы… я… человека убил.
Проговорил да улыбается, а сам белый как мел.
«Зачем это он улыбается», – пронзила мне мысль эта вдруг сердце, прежде чем я еще что-либо сообразил.
Сам я побледнел.
– Что вы это? – кричу ему.
– Видите ли, – отвечает мне все с бледною усмешкой, – как дорого мне стоило сказать первое слово.
Теперь сказал и, кажется, стал на дорогу. Поеду.
Долго я ему не верил, да и не в один раз поверил, а лишь после того, как он три дня ходил ко мне и все мне в подробности рассказал.
Считал его за помешанного, но кончил тем, что убедился наконец явно с превеликою горестью и удивлением.
Было им совершено великое и страшное преступление, четырнадцать лет пред тем, над одною богатою госпожой, молодою и прекрасною собой, вдовой помещицей, имевшею в городе нашем для приезда собственный дом.
Почувствовав к ней любовь великую, сделал он ей изъяснение в любви и начал склонять ее выйти за него замуж.
Но она отдала уже свое сердце другому, одному знатному не малого чина военному, бывшему в то время в походе и которого ожидала она, однако, скоро к себе.
Предложение его она отвергла, а его попросила к себе не ходить.
Перестав ходить, он, зная расположение ее дома, пробрался к ней ночью из сада чрез крышу, с превеликою дерзостью, рискуя быть обнаруженным.
Но, как весьма часто бывает, все с необыкновенною дерзостью совершаемые преступления чаще других и удаются.
Чрез слуховое окно войдя на чердак дома, он спустился к ней вниз в жилые комнаты по лесенке с чердака, зная, что дверь, бывшая в конце лесенки, не всегда по небрежности слуг запиралась на замок.
Понадеялся на оплошность сию и в сей раз и как раз застал.
Пробравшись в жилые покои, он, в темноте, прошел в ее спальню, в которой горела лампада.
И, как нарочно, обе горничные ее девушки ушли потихоньку без спросу, по соседству, на именинную пирушку, случившуюся в той же улице.
Остальные же слуги и служанки спали в людских и в кухне, в нижнем этаже.
При виде спящей разгорелась в нем страсть, а затем схватила его сердце мстительная ревнивая злоба, и, не помня себя, как пьяный, подошел и вонзил ей нож прямо в сердце, так что она и не вскрикнула.
Затем с адским и с преступнейшим расчетом устроил так, чтобы подумали на слуг: не побрезгал взять ее кошелек, отворил ключами, которые вынул из-под подушки, ее комод и захватил из него некоторые вещи, именно так, как бы сделал невежа слуга, то есть ценные бумаги оставил, а взял одни деньги, взял несколько золотых вещей покрупнее, а драгоценнейшими в десять раз, но малыми вещами пренебрег.
Захватил и еще кое-что себе на память, но о сем после.
Совершив сие ужасное дело, вышел прежним путем.