Глядя на вас, упрекнул себя и вам позавидовал, – проговорил он мне это даже с суровостью.
– Да вам и не поверят, – заметил я ему, – четырнадцать лет прошло.
– Доказательства имею, великие.
Представлю.
И заплакал я тогда, облобызал его.
– Одно решите мне, одно! – сказал он мне (точно от меня теперь все и зависело), – жена, дети!
Жена умрет, может быть, с горя, а дети хоть и не лишатся дворянства и имения, – но дети варнака, и навек.
А память-то, память какую в сердцах их по себе оставлю!
Молчу я.
– А расстаться-то с ними, оставить навеки?
Ведь навек, навек!
Сижу я, молча про себя молитву шепчу.
Встал я наконец, страшно мне стало.
– Что же? – смотрит на меня.
– Идите, – говорю, – объявите людям.
Все минется, одна правда останется.
Дети поймут, когда вырастут, сколько в великой решимости вашей было великодушия.
Ушел он тогда от меня как бы и впрямь решившись.
Но все же более двух недель потом ко мне ходил, каждый вечер сряду, все приготовлялся, все не мог решиться.
Измучил он мое сердце.
То приходит тверд и говорит с умилением:
– Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю.
Четырнадцать лет был во аде.
Пострадать хочу.
Приму страдание и жить начну.
Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься.
Теперь не только ближнего моего, но и детей моих любить не смею.
Господи, да ведь поймут же дети, может быть, чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня!
Господь не в силе, а в правде.
– Поймут все подвиг ваш, – говорю ему, – не сейчас, так потом поймут, ибо правде послужили, высшей правде, неземной…
И уйдет он от меня как бы утешенный, а назавтра вдруг опять приходит злобный, бледный, говорит насмешливо:
– Каждый раз, как вхожу к вам, вы смотрите с таким любопытством:
«Опять, дескать, не объявил?»
Подождите, не презирайте очень.
Не так ведь оно легко сделать, как вам кажется.
Я, может быть, еще и не сделаю вовсе.
Не пойдете же вы на меня доносить тогда, а?
А я, бывало, не только что смотреть с любопытством неразумным, я и взглянуть-то на него боялся.
Измучен был я до болезни, и душа моя была полна слез.
Ночной даже сон потерял.
– Я сейчас, – продолжает, – от жены.
Понимаете ли вы, что такое жена?
Детки, когда я уходил, прокричали мне:
«Прощайте, папа, приходите скорее с нами „Детское чтение“ читать».
Нет, вы этого не понимаете!
Чужая беда не дает ума.
Сам засверкал глазами, губы запрыгали.
Вдруг стукнул о стол кулаком, так что вещи на столе вспрыгнули, – такой мягкий человек, в первый раз с ним случилось.
– Да нужно ли? – воскликнул, – да надо ли?
Ведь никто осужден не был, никого в каторгу из-за меня не сослали, слуга от болезни помер.