А за кровь пролиянную я мучениями был наказан.
Да и не поверят мне вовсе, никаким доказательствам моим не поверят.
Надо ли объявлять, надо ли?
За кровь пролитую я всю жизнь готов еще мучиться, только чтобы жену и детей не поразить.
Будет ли справедливо их погубить с собою?
Не ошибаемся ли мы?
Где тут правда?
Да и познают ли правду эту люди, оценят ли, почтут ли ее?
«Господи! – мыслю про себя, – о почтении людей думает в такую минуту!»
И до того жалко мне стало его тогда, что, кажись, сам бы разделил его участь, лишь бы облегчить его.
Вижу, он как исступленный.
Ужаснулся я, поняв уже не умом одним, а живою душой, чего стоит такая решимость.
– Решайте же судьбу! – воскликнул опять.
– Идите и объявите, – прошептал я ему.
Голосу во мне не хватило, но прошептал я твердо.
Взял я тут со стола Евангелие, русский перевод, и показал ему от Иоанна, глава XII, стих 24:
«Истинно, истинно говорю вам, если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода».
Я этот стих только что прочел пред его приходом.
Прочел он.
– Правда, – говорит, но усмехнулся горько. – Да, в этих книгах, – говорит, помолчав, – ужас что такое встретишь.
Под нос-то их легко совать.
И кто это их писал, неужели люди?
– Дух Святый писал, – говорю.
– Болтать-то вам легко, – усмехнулся он еще, но уже почти ненавистно.
Взял я книгу опять, развернул в другом месте и показал ему «К евреям», глава Х, стих 31.
Прочел он:
«Страшно впасть в руки Бога живаго».
Прочел он да так и отбросил книгу.
Задрожал весь даже.
– Страшный стих, – говорит, – нечего сказать, подобрали. – Встал со стула. – Ну, – говорит, – прощайте, может, больше и не приду… в раю увидимся.
Значит, четырнадцать лет, как уже «впал я в руки Бога живаго», – вот как эти четырнадцать лет, стало быть, называются.
Завтра попрошу эти руки, чтобы меня отпустили…
Хотел было я обнять и облобызать его, да не посмел – искривленно так лицо у него было и смотрел тяжело.
Вышел он.
«Господи, – подумал я, – куда пошел человек!»
Бросился я тут на колени пред иконой и заплакал о нем Пресвятой Богородице, скорой заступнице и помощнице.
С полчаса прошло, как я в слезах на молитве стоял, а была уже поздняя ночь, часов около двенадцати.
Вдруг, смотрю, отворяется дверь, и он входит снова.
Я изумился.
– Где же вы были? – спрашиваю его.
– Я, – говорит, – я, кажется, что-то забыл… платок, кажется… Ну, хоть ничего не забыл, дайте присесть-то…
Сел на стул.
Я стою над ним.
«Сядьте, говорит, и вы».
Я сел.
Просидели минуты с две, смотрит на меня пристально и вдруг усмехнулся, запомнил я это, затем встал, крепко обнял меня и поцеловал…
– Попомни, – говорит, – как я к тебе в другой раз приходил.
Слышишь, попомни это! В первый раз мне ты сказал.
И ушел.
«Завтра», – подумал я.