Так оно и сбылось.
И не знал я в сей вечер, что на завтра как раз приходится день рождения его.
Сам я в последние дни никуда не выходил, а потому и узнать не мог ни от кого.
В этот же день у него каждогодно бывало большое собрание, съезжался весь город.
Съехались и теперь.
И вот, после обеденной трапезы, выходит он на средину, а в руках бумага – форменное донесение по начальству.
А так как начальство его было тут же, то тут же и прочел бумагу вслух всем собравшимся, а в ней полное описание всего преступления во всей подробности:
«Как изверга себя извергаю из среды людей, Бог посетил меня, – заключил бумагу, – пострадать хочу!»
Тут же вынес и выложил на стол все, чем мнил доказать свое преступление и что четырнадцать лет сохранял: золотые вещи убитой, которые похитил, думая отвлечь от себя подозрение, медальон и крест ее, снятые с шеи, – в медальоне портрет ее жениха, записную книжку и, наконец, два письма: письмо жениха ее к ней с извещением о скором прибытии и ответ ее на сие письмо, который начала и не дописала, оставила на столе, чтобы завтра отослать на почту.
Оба письма захватил он с собою – для чего?
Для чего потом сохранял четырнадцать лет вместо того, чтоб истребить как улики?
И вот что же случилось: все пришли в удивление и в ужас, и никто не захотел поверить, хотя все выслушали с чрезвычайным любопытством, но как от больного, а несколько дней спустя уже совсем решено было во всех домах и приговорено, что несчастный человек помешался.
Начальство и суд не могли не дать хода делу, но приостановились и они: хотя представленные вещи и письма и заставили размышлять, но решено было и тут, что если сии документы и оказались бы верными, то все же окончательное обвинение не могло бы быть произнесено на основании только сих документов.
Да и вещи все он мог иметь от нее самой, как знакомый ее и по доверенности.
Слышал я, впрочем, что подлинность вещей была потом проверена чрез многих знакомых и родных убитой и что сомнений в том не было.
Но делу сему опять не суждено было завершиться.
Дней через пять все узнали, что страдалец заболел и что опасаются за жизнь его.
Какою болезнию он заболел, не могу объяснить, говорили, что расстройством сердцебиения, но известно стало, что совет докторов, по настоянию супруги его, свидетельствовал и душевное его состояние и что вынесли заключение, что помешательство уже есть.
Я ничего не выдал, хотя и бросились расспрашивать меня, но когда пожелал его навестить, то долго мне возбраняли, главное супруга его:
«Это вы, – говорит мне, – его расстроили, он и прежде был мрачен, а в последний год все замечали в нем необыкновенное волнение и странные поступки, а тут как раз вы его погубили; это вы его зачитали, не выходил он от вас целый месяц».
И что же, не только супруга, но и все в городе накинулись на меня и меня обвинили:
«Это все вы», – говорят.
Я молчу, да и рад в душе, ибо узрел несомненную милость Божию к восставшему на себя и казнившему себя.
А помешательству его я верить не мог.
Допустили наконец и меня к нему, сам потребовал того настоятельно, чтобы проститься со мной.
Вошел я и как раз увидел, что не только дни, но и часы его сочтены.
Был он слаб, желт, руки трепещут, сам задыхается, но смотрит умиленно и радостно.
– Совершилось! – проговорил мне, – давно жажду видеть тебя, что не приходил?
Я ему не объявил, что меня не допускали к нему.
– Бог сжалился надо мной и зовет к себе.
Знаю, что умираю, но радость чувствую и мир после стольких лет впервые.
Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо было.
Теперь уже смею любить детей моих и лобызать их.
Мне не верят, и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не поверят никогда и дети.
Милость Божию вижу в сем к детям моим.
Умру, и имя мое будет для них незапятнано.
А теперь предчувствую Бога, сердце как в раю веселится… долг исполнил…
Говорить не может, задыхается, горячо мне руку жмет, пламенно глядит на меня.
Но недолго мы беседовали, супруга его беспрерывно к нам заглядывала.
Но успел-таки шепнуть мне:
– А помнишь ли, как я к тебе тогда в другой раз пришел, в полночь?
Еще запомнить тебе велел?
Знаешь ли, для чего я входил?
Я ведь убить тебя приходил!
Я так и вздрогнул.
– Вышел я тогда от тебя во мрак, бродил по улицам и боролся с собою.
И вдруг возненавидел тебя до того, что едва сердце вынесло.
«Теперь, думаю, он единый связал меня, и судия мой, не могу уже отказаться от завтрашней казни моей, ибо он все знает».
И не то чтоб я боялся, что ты донесешь (не было и мысли о сем), но думаю:
«Как я стану глядеть на него, если не донесу на себя?»