Чту тебя, но знаю, что и я человек.
Тем, что без зависти чту тебя, тем-то и достоинство мое являю пред тобой человеческое».
Воистину, если не говорят сего (ибо не умеют еще сказать сего), то так поступают, сам видел, сам испытывал, и верите ли: чем беднее и ниже человек наш русский, тем и более в нем сей благолепной правды заметно, ибо богатые из них кулаки и мироеды во множестве уже развращены, и много, много тут от нерадения и несмотрения нашего вышло!
Но спасет Бог людей своих, ибо велика Россия смирением своим.
Мечтаю видеть и как бы уже вижу ясно наше грядущее: ибо будет так, что даже самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего пред бедным, а бедный, видя смирение сие, поймет и уступит ему с радостью, и лаской ответит на благолепный стыд его.
Верьте, что кончится сим: на то идет.
Лишь в человеческом духовном достоинстве равенство, и сие поймут лишь у нас.
Были бы братья, будет и братство, а раньше братства никогда не разделятся.
Образ Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру… Буди, буди!
Отцы и учители, произошло раз со мною умилительное дело.
Странствуя, встретил я однажды, в губернском городе К., бывшего моего денщика Афанасия, а с тех пор, как я расстался с ним, прошло уже тогда восемь лет.
Нечаянно увидел меня на базаре, узнал, подбежал ко мне и, Боже, сколь обрадовался, так и кинулся ко мне:
«Батюшка, барин, вы ли это?
Да неужто вас вижу?»
Повел меня к себе.
Был уже он в отставке, женился, двух детей-младенцев уже прижил.
Проживал с супругой своею мелким торгом на рынке с лотка.
Комнатка у него бедная, но чистенькая, радостная.
Усадил меня, самовар поставил, за женой послал, точно я праздник какой ему сделал, у него появившись.
Подвел ко мне деток:
«Благословите, батюшка». –
«Мне ли благословлять, – отвечаю ему, – инок я простой и смиренный, Бога о них помолю, а о тебе, Афанасий Павлович, и всегда, на всяк день, с того самого дня, Бога молю, ибо с тебя, говорю, все и вышло».
И объяснил ему я это как умел.
Так что же человек: смотрит на меня и все не может представить, что я, прежний барин его, офицер, пред ним теперь в таком виде и в такой одежде: заплакал даже.
«Чего же ты плачешь, – говорю ему, – незабвенный ты человек, лучше повеселись за меня душой, милый, ибо радостен и светел путь мой».
Многого не говорил, а все охал и качал на меня головой умиленно.
«Где же ваше, спрашивает, богатство?»
Отвечаю ему: «В монастырь отдал, а живем мы в общежитии».
После чаю стал я прощаться с ними, и вдруг вынес он мне полтину, жертву на монастырь, а другую полтину, смотрю, сует мне в руку, торопится:
«Это уж вам, говорит, странному, путешествующему, пригодится вам, может, батюшка».
Принял я его полтину, поклонился ему и супруге его и ушел обрадованный и думаю дорогой:
«Вот мы теперь оба, и он у себя, и я, идущий, охаем, должно быть, да усмехаемся радостно, в веселии сердца нашего, покивая головой и вспоминая, как Бог привел встретиться».
И больше я уж с тех пор никогда не видал его.
Был я ему господин, а он мне слуга, а теперь, как облобызались мы с ним любовно и в духовном умилении, меж нами великое человеческое единение произошло.
Думал я о сем много, а теперь мыслю так: неужели так недоступно уму, что сие великое и простодушное единение могло бы в свой срок и повсеместно произойти меж наших русских людей?
Верую, что произойдет, и сроки близки.
А про слуг прибавлю следующее: сердился я прежде, юношею, на слуг много: «кухарка горячо подала, денщик платье не вычистил».
Но озарила меня тогда вдруг мысль моего милого брата, которую слышал от него в детстве моем:
«Стою ли я того и весь-то, чтобы мне другой служил, а чтоб я, за нищету и темноту его, им помыкал?»
И подивился я тогда же, сколь самые простые мысли, воочию ясные, поздно появляются в уме нашем.
Без слуг невозможно в миру, но так сделай, чтобы был у тебя твой слуга свободнее духом, чем если бы был не слугой.
И почему я не могу быть слугою слуге моему и так, чтобы он даже видел это, и уж безо всякой гордости с моей стороны, а с его – неверия?
Почему не быть слуге моему как бы мне родным, так что приму его наконец в семью свою и возрадуюсь сему?
Даже и теперь еще это так исполнимо, но послужит основанием к будущему уже великолепному единению людей, когда не слуг будет искать себе человек и не в слуг пожелает обращать себе подобных людей, как ныне, а, напротив, изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по Евангелию.
И неужели сие мечта, чтобы под конец человек находил свои радости лишь в подвигах просвещения и милосердия, а не в радостях жестоких, как ныне, – в объядении, блуде, чванстве, хвастовстве и завистливом превышении одного над другим?
Твердо верую, что нет и что время близко.
Смеются и спрашивают: когда же сие время наступит и похоже ли на то, что наступит?
Я же мыслю, что мы со Христом это великое дело решим.
И сколько же было идей на земле, в истории человеческой, которые даже за десять лет немыслимы были и которые вдруг появлялись, когда приходил для них таинственный срок их, и проносились по всей земле?
Так и у нас будет, и воссияет миру народ наш, и скажут все люди: