Старец великий, кстати, вот было забыл, а ведь так и положил, еще с третьего года, здесь справиться, именно заехать сюда и настоятельно разузнать и спросить: не прикажите только Петру Александровичу прерывать.
Вот что спрошу: справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-Минеи повествуется где-то о каком-то святом чудотворце, которого мучили за веру, и когда отрубили ему под конец голову, то он встал, поднял свою голову и «любезно ее лобызаше», и долго шел, неся ее в руках, и «любезно ее лобызаше».
Справедливо это или нет, отцы честные?
– Нет, несправедливо, – сказал старец.
– Ничего подобного во всех Четьих-Минеях не существует.
Про какого это святого, вы говорите, так написано? – спросил иеромонах, отец библиотекарь.
– Сам не знаю про какого.
Не знаю и не ведаю.
Введен в обман, говорили.
Слышал, и знаете кто рассказал?
А вот Петр Александрович Миусов, вот что за Дидерота сейчас рассердился, вот он-то и рассказал.
– Никогда я вам этого не рассказывал, я с вами и не говорю никогда вовсе.
– Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали в компании, где и я находился, четвертого года это дело было.
Я потому и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович.
Вы не знали о сем, не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой и с тех пор все более и более сотрясаюсь.
Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной!
Это уж не Дидерот-с!
Федор Павлович патетически разгорячился, хотя и совершенно ясно было уже всем, что он опять представляется.
Но Миусов все-таки был больно уязвлен.
– Какой вздор, и все это вздор, – бормотал он. – Я действительно, может быть, говорил когда-то… только не вам.
Мне самому говорили.
Я это в Париже слышал, от одного француза, что будто бы у нас в Четьи-Минеи это за обедней читают… Это очень ученый человек, который специально изучал статистику России… долго жил в России… Я сам Четьи-Минеи не читал… да и не стану читать… Мало ли что болтается за обедом?.. Мы тогда обедали…
– Да, вот вы тогда обедали, а я вот веру-то и потерял! – поддразнивал Федор Павлович.
– Какое мне дело до вашей веры! – крикнул было Миусов, но вдруг сдержал себя, с презрением проговорив: – Вы буквально мараете все, к чему ни прикоснетесь.
Старец вдруг поднялся с места:
– Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, – проговорил он, обращаясь ко всем посетителям, – но меня ждут еще раньше вашего прибывшие.
А вы все-таки не лгите, – прибавил он, обратившись к Федору Павловичу с веселым лицом.
Он пошел из кельи, Алеша и послушник бросились, чтобы свести его с лестницы.
Алеша задыхался, он рад был уйти, но рад был и тому, что старец не обижен и весел.
Старец направился к галерее, чтобы благословить ожидавших его.
Но Федор Павлович все-таки остановил его в дверях кельи.
– Блаженнейший человек! – вскричал он с чувством, – позвольте мне еще раз вашу ручку облобызать!
Нет, с вами еще можно говорить, можно жить!
Вы думаете, что я всегда так лгу и шутов изображаю?
Знайте же, что это я все время нарочно, чтобы вас испробовать, так представлялся.
Это я все время вас ощупывал, можно ли с вами жить?
Моему-то смирению есть ли при вашей гордости место?
Лист вам похвальный выдаю: можно с вами жить!
А теперь молчу, на все время умолкаю.
Сяду в кресло и замолчу.
Теперь вам, Петр Александрович, говорить, вы теперь самый главный человек остались… на десять минут.
III
Верующие бабы
Внизу у деревянной галерейки, приделанной к наружной стене ограды, толпились на этот раз всё женщины, баб около двадцати.
Их уведомили, что старец наконец выйдет, и они собрались в ожидании.
Вышли на галерейку и помещицы Хохлаковы, тоже ожидавшие старца, но в отведенном для благородных посетительниц помещении. Их было две: мать и дочь.
Госпожа Хохлакова-мать, дама богатая и всегда со вкусом одетая, была еще довольно молодая и очень миловидная собою особа, немного бледная, с очень оживленными и почти совсем черными глазами.
Ей было не более тридцати трех лет, и она уже лет пять как была вдовой.
Четырнадцатилетняя дочь ее страдала параличом ног.
Бедная девочка не могла ходить уже с полгода, и ее возили в длинном покойном кресле на колесах.