А вслед за сим на новопреставившегося старца посыпались уже осуждения и самые даже обвинения:
«Несправедливо учил; учил, что жизнь есть великая радость, а не смирение слезное», – говорили одни, из наиболее бестолковых.
«По-модному веровал, огня материального во аде не признавал», – присоединяли другие еще тех бестолковее.
«К посту был не строг, сладости себе разрешал, варение вишневое ел с чаем, очень любил, барыни ему присылали.
Схимнику ли чаи распивать?» – слышалось от иных завиствующих.
«Возгордясь сидел, – с жестокостью припоминали самые злорадные, – за святого себя почитал, на коленки пред ним повергались, яко должное ему принимал». –
«Таинством исповеди злоупотреблял», – злобным шепотом прибавляли самые ярые противники старчества, и это даже из самых старейших и суровых в богомолье своем иноков, истинных постников и молчальников, замолчавших при жизни усопшего, но вдруг теперь отверзших уста свои, что было уже ужасно, ибо сильно влияли словеса их на молодых и еще не установившихся иноков.
Весьма выслушивал сие и обдорский гость, монашек от святого Сильвестра, глубоко воздыхая и покивая главою:
«Нет, видно, отец-то Ферапонт справедливо вчера судил», – подумывал он про себя, а тут как раз и показался отец Ферапонт; как бы именно чтоб усугубить потрясение вышел.
Упомянул уже я прежде, что выходил он из своей деревянной келейки на пасеке редко, даже в церковь подолгу не являлся, и что попущали ему это якобы юродивому, не связывая его правилом, общим для всех.
Но если сказать по всей правде, то попущалось ему все сие даже и по некоторой необходимости.
Ибо столь великого постника и молчальника, дни и ночи молящегося (даже и засыпал, на коленках стоя), как-то даже и зазорно было настоятельно обременять общим уставом, если он сам не хотел подчиниться. «Он и всех-то нас святее и исполняет труднейшее, чем по уставу, – сказали бы тогда иноки, – а что в церковь не ходит, то, значит, сам знает, когда ему ходить, у него свой устав».
Ради сего-то вероятного ропота и соблазна и оставляли отца Ферапонта в покое.
Старца Зосиму, как уже и всем известно было сие, не любил отец Ферапонт чрезвычайно; и вот и к нему, в его келейку, донеслась вдруг весть о том, что «суд-то Божий, значит, не тот, что у человеков, и что естество даже предупредил».
Надо полагать, что из первых сбегал ему передать известие обдорский гость, вчера посещавший его и в ужасе от него вчера отшедший.
Упомянул я тоже, что отец Паисий, твердо и незыблемо стоявший и читавший над гробом, хотя и не мог слышать и видеть, что происходило вне кельи, но в сердце своем все главное безошибочно предугадал, ибо знал среду свою насквозь.
Смущен же не был, а ожидал всего, что еще могло произойти, без страха, пронзающим взглядом следя за будущим исходом волнения, уже представлявшимся умственному взору его.
Как вдруг необычайный и уже явно нарушавший благочиние шум в сенях поразил слух его.
Дверь отворилась настежь, и на пороге показался отец Ферапонт.
За ним, как примечалось, и даже ясно было видно из кельи, столпилось внизу у крылечка много монахов, сопровождавших его, а между ними и светских.
Сопровождавшие, однако, не вошли и на крылечко не поднялись, но, остановясь, ждали, что скажет и сделает отец Ферапонт далее, ибо предчувствовали они, и даже с некоторым страхом, несмотря на все дерзновение свое, что пришел он недаром.
Остановясь на пороге, отец Ферапонт воздел руки, и из-под правой руки его выглянули острые и любопытные глазки обдорского гостя, единого не утерпевшего и взбежавшего вослед отцу Ферапонту по лесенке из-за превеликого своего любопытства.
Прочие же, кроме него, только что с шумом отворилась настежь дверь, напротив, потеснились еще более назад от внезапного страха.
Подняв руки горе, отец Ферапонт вдруг завопил:
– Извергая извергну! – и тотчас же начал, обращаясь во все четыре стороны попеременно, крестить стены и все четыре угла кельи рукой.
Это действие отца Ферапонта тотчас же поняли сопровождавшие его; ибо знали, что и всегда так делал, куда ни входил, и что и не сядет и слова не скажет, прежде чем не изгонит нечистую силу.
– Сатана, изыди, сатана, изыди! – повторял он с каждым крестом. – Извергая извергну! – возопил он опять.
Был он в своей грубой рясе, подпоясанной вервием.
Из-под посконной рубахи выглядывала обнаженная грудь его, обросшая седыми волосами.
Ноги же совсем были босы.
Как только стал он махать руками, стали сотрясаться и звенеть жестокие вериги, которые носил он под рясой.
Отец Паисий прервал чтение, выступил вперед и стал пред ним в ожидании.
– Почто пришел, честный отче?
Почто благочиние нарушаешь?
Почто стадо смиренное возмущаешь? – проговорил он наконец, строго смотря на него.
– Чесо ради пришел еси?
Чесо просиши?
Како веруеши? – прокричал отец Ферапонт, юродствуя. – Притек здешних ваших гостей изгонять, чертей поганых.
Смотрю, много ль их без меня накопили.
Веником их березовым выметать хочу.
– Нечистого изгоняешь, а может, сам ему же и служишь, – безбоязненно продолжал отец Паисий, – и кто про себя сказать может: «свят есть»?
Не ты ли, отче?
– Поган есмь, а не свят.
В кресла не сяду и не восхощу себе аки идолу поклонения! – загремел отец Ферапонт. – Ныне людие веру святую губят.
Покойник, святой-то ваш, – обернулся он к толпе, указывая перстом на гроб, – чертей отвергал.
Пурганцу от чертей давал.
Вот они и развелись у вас, как пауки по углам.
А днесь и сам провонял.
В сем указание Господне великое видим.
А это и действительно однажды так случилось при жизни отца Зосимы.