Какие это с тобой благоглупости?
Да взгляни хоть на меня-то…
Алеша поднял голову, сел и прислонился спиной к дереву.
Он не плакал, но лицо его выражало страдание, а во взоре виднелось раздражение.
Смотрел он, впрочем, не на Ракитина, а куда-то в сторону.
– Знаешь, ты совсем переменился в лице.
Никакой этой кротости прежней пресловутой твоей нет.
Осердился на кого, что ли?
Обидели?
– Отстань! – проговорил вдруг Алеша, все по-прежнему не глядя на него и устало махнув рукой.
– Ого, вот мы как!
Совсем как и прочие смертные стали покрикивать.
Это из ангелов-то!
Ну, Алешка, удивил ты меня, знаешь ты это, искренно говорю.
Давно я ничему здесь не удивляюсь.
Ведь я все же тебя за образованного человека почитал…
Алеша наконец поглядел на него, но как-то рассеянно, точно все еще мало его понимая.
– Да неужель ты только оттого, что твой старик провонял?
Да неужели же ты верил серьезно, что он чудеса отмачивать начнет? – воскликнул Ракитин, опять переходя в самое искреннее изумление.
– Верил, верую, и хочу веровать, и буду веровать, ну чего тебе еще! – раздражительно прокричал Алеша.
– Да ничего ровно, голубчик.
Фу черт, да этому тринадцатилетний школьник теперь не верит.
А впрочем, черт… Так ты вот и рассердился теперь на Бога-то своего, взбунтовался: чином, дескать, обошли, к празднику ордена не дали!
Эх вы!
Алеша длинно и как-то прищурив глаза посмотрел на Ракитина, и в глазах его что-то вдруг сверкнуло… но не озлобление на Ракитина.
– Я против Бога моего не бунтуюсь, я только «мира его не принимаю», – криво усмехнулся вдруг Алеша.
– Как это мира не принимаешь? – капельку подумал над его ответом Ракитин, – что за белиберда?
Алеша не ответил.
– Ну, довольно о пустяках-то, теперь к делу: ел ты сегодня?
– Не помню… ел, кажется.
– Тебе надо подкрепиться, судя по лицу-то.
Сострадание ведь на тебя глядя берет.
Ведь ты и ночь не спал, я слышал, заседание у вас там было.
А потом вся эта возня и мазня… Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал.
Есть у меня с собой в кармане колбаса, давеча из города захватил на всякий случай, сюда направляясь, только ведь ты колбасы не станешь…
– Давай колбасы.
– Эге!
Так ты вот как!
Значит, совсем уж бунт, баррикады!
Ну, брат, этим делом пренебрегать нечего.
Зайдем ко мне… Я бы водочки сам теперь тяпнул, смерть устал.
Водки-то небось не решишься… аль выпьешь?
– Давай и водки.
– Эвона!
Чудно, брат! – дико посмотрел Ракитин. – Ну да так или этак, водка иль колбаса, а дело это лихое, хорошее и упускать невозможно, идем!
Алеша молча поднялся с земли и пошел за Ракитиным.
– Видел бы это брат Ванечка, так как бы изумился!
Кстати, братец твой Иван Федорович сегодня утром в Москву укатил, знаешь ты это?
– Знаю, – безучастно произнес Алеша, и вдруг мелькнул у него в уме образ брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг, обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось.
Но долго потом вспоминал об этом Алеша.