Напротив, однажды серьезно и строго посоветовал Грушеньке:
«Если уж выбирать из обоих, отца аль сына, то выбирай старика, но с тем, однако же, чтобы старый подлец беспременно на тебе женился, а предварительно хоть некоторый капитал отписал.
А с капитаном не якшайся, пути не будет».
Вот были собственные слова Грушеньке старого сластолюбца, предчувствовавшего тогда уже близкую смерть свою и впрямь чрез пять месяцев после совета сего умершего.
Замечу еще мельком, что хотя у нас в городе даже многие знали тогда про нелепое и уродливое соперничество Карамазовых, отца с сыном, предметом которого была Грушенька, но настоящего смысла ее отношений к обоим из них, к старику и к сыну, мало кто тогда понимал.
Даже обе служанки Грушеньки (после уже разразившейся катастрофы, о которой еще речь впереди) показали потом на суде, что Дмитрия Федоровича принимала Аграфена Александровна из одного лишь страху, потому будто бы, что «убить грозился».
Служанок у нее было две, одна очень старая кухарка, еще из родительского семейства ее, больная и почти оглохшая, и внучка ее, молоденькая, бойкая девушка лет двадцати, Грушенькина горничная.
Жила же Грушенька очень скупо и в обстановке совсем небогатой.
Было у ней во флигеле всего три комнаты, меблированные от хозяйки древнею, красного дерева мебелью, фасона двадцатых годов.
Когда вошли к ней Ракитин и Алеша, были уже полные сумерки, но комнаты еще не были освещены.
Сама Грушенька лежала у себя в гостиной, на своем большом неуклюжем диване со спинкой под красное дерево, жестком и обитом кожей, давно уже истершеюся и продырившеюся.
Под головой у ней были две белые пуховые подушки с ее постели.
Она лежала навзничь, неподвижно протянувшись, заложив обе руки за голову.
Была она приодета, будто ждала кого, в шелковом черном платье и в легкой кружевной на голове наколке, которая очень к ней шла; на плечи была наброшена кружевная косынка, приколотая массивною золотою брошкой.
Именно она кого-то ждала, лежала как бы в тоске и в нетерпении, с несколько побледневшим лицом, с горячими губами и глазами, кончиком правой ноги нетерпеливо постукивая по ручке дивана.
Чуть только появились Ракитин и Алеша, как произошел было маленький переполох: слышно было из передней, как Грушенька быстро вскочила с дивана и вдруг испуганно прокричала:
«Кто там?»
Но гостей встретила девушка и тотчас же откликнулась барыне.
– Да не они-с, это другие, эти ничего.
«Что бы у ней такое?» – пробормотал Ракитин, вводя Алешу за руку в гостиную.
Грушенька стояла у дивана как бы все еще в испуге.
Густая прядь темно-русой косы ее выбилась вдруг из-под наколки и упала на ее правое плечо, но она не заметила и не поправила, пока не вгляделась в гостей и не узнала их.
– Ах, это ты, Ракитка?
Испугал было меня всю.
С кем ты это?
Кто это с тобой?
Господи, вот кого привел! – воскликнула она, разглядев Алешу.
– Да вели подать свечей-то! – проговорил Ракитин с развязным видом самого короткого знакомого и близкого человека, имеющего даже право распоряжаться в доме.
– Свечей… конечно, свечей… Феня, принеси ему свечку… Ну, нашел время его привести! – воскликнула она опять, кивнув на Алешу, и, оборотясь к зеркалу, быстро начала обеими руками вправлять свою косу.
Она как будто была недовольна.
– Аль не потрафил? – спросил Ракитин, мигом почти обидевшись.
– Испугал ты меня, Ракитка, вот что, – обернулась Грушенька с улыбкой к Алеше. – Не бойся ты меня, голубчик Алеша, страх как я тебе рада, гость ты мой неожиданный.
А ты меня, Ракитка, испугал: я ведь думала, Митя ломится.
Видишь, я его давеча надула и с него честное слово взяла, чтобы мне верил, а я налгала.
Сказала ему, что к Кузьме Кузьмичу, к старику моему, на весь вечер уйду и буду с ним до ночи деньги считать.
Я ведь каждую неделю к нему ухожу на весь вечер счеты сводить.
На замок запремся: он на счетах постукивает, а я сижу – в книги записываю – одной мне доверяет.
Митя-то и поверил, что я там, а я вот дома заперлась – сижу, одной вести жду.
Как это вас Феня впустила!
Феня, Феня! Беги к воротам, отвори и огляди кругом, нет ли где капитана-то?
Может, спрятался и высматривает, смерть боюсь!
– Никого нет, Аграфена Александровна, сейчас кругом оглянула, я и в щелку подхожу гляжу поминутно, сама в страхе-трепете.
– Ставни заперты ли, Феня? да занавес бы опустить – вот так! – Она сама опустила тяжелые занавесы, – а то на огонь-то он как раз налетит.
Мити, братца твоего, Алеша, сегодня боюсь. – Грушенька говорила громко, хотя и в тревоге, но и как будто в каком-то почти восторге.
– Почему так сегодня Митеньки боишься? – осведомился Ракитин, – кажется, с ним не пуглива, по твоей дудке пляшет.
– Говорю тебе, вести жду, золотой одной такой весточки, так что Митеньки-то и не надо бы теперь вовсе.
Да и не поверил он мне, это чувствую, что я к Кузьме Кузьмичу пошла.
Должно быть, сидит теперь там у себя, у Федора Павловича на задах в саду, меня сторожит.
А коли там засел, значит, сюда не придет, тем и лучше!
А ведь к Кузьме Кузьмичу я и впрямь сбегала, Митя же меня и проводил, сказала до полночи просижу и чтоб он же меня беспременно пришел в полночь домой проводить.