Он ушел, а я минут десять у старика посидела да и опять сюда, ух боялась – бежала, чтоб его не повстречать.
– А разрядилась-то куда?
Ишь ведь какой чепец на тебе любопытный?
– И уж какой же ты сам любопытный, Ракитин!
Говорю тебе, такой одной весточки и жду.
Придет весточка, вскочу – полечу, только вы меня здесь и видели.
Для того и разрядилась, чтоб готовой сидеть.
– А куда полетишь?
– Много знать будешь, скоро состаришься.
– Ишь ведь.
Вся в радости… Никогда еще я тебя не видел такую.
Разоделась как на бал, – оглядывал ее Ракитин.
– Много ты в балах-то понимаешь.
– А ты много?
– Я-то видала бал.
Третьего года Кузьма Кузьмич сына женил, так я с хор смотрела.
Что ж мне, Ракитка, с тобой, что ли, разговаривать, когда тут такой князь стоит.
Вот так гость!
Алеша, голубчик, гляжу я на тебя и не верю; Господи, как это ты у меня появился!
По правде тебе сказать, не ждала не гадала, да и прежде никогда тому не верила, чтобы ты мог прийти.
Хоть и не та минутка теперь, а страх я тебе рада!
Садись на диван, вот сюда, вот так, месяц ты мой молодой.
Право, я еще как будто и не соображусь… Эх ты, Ракитка, если бы ты его вчера али третьего дня привел!..
Ну да рада и так.
Может, и лучше, что теперь, под такую минуту, а не третьего дня…
Она резво подсела к Алеше на диван, с ним рядом, и глядела на него решительно с восхищением.
И действительно была рада, не лгала, говоря это.
Глаза ее горели, губы смеялись, но добродушно, весело смеялись.
Алеша даже и не ожидал от нее такого доброго выражения в лице… Он встречал ее до вчерашнего дня мало, составил об ней устрашающее понятие, а вчера так страшно был потрясен ее злобною и коварною выходкой против Катерины Ивановны и был очень удивлен, что теперь вдруг увидал в ней совсем как бы иное и неожиданное существо.
И как ни был он придавлен своим собственным горем, но глаза его невольно остановились на ней со вниманием.
Все манеры ее как бы изменились тоже со вчерашнего дня совсем к лучшему: не было этой вчерашней слащавости в выговоре почти вовсе, этих изнеженных и манерных движений… все было просто, простодушно, движения ее были скорые, прямые, доверчивые, но была она очень возбуждена.
– Господи, экие всё вещи сегодня сбываются, право, – залепетала она опять. – И чего я тебе так рада, Алеша, сама не знаю.
Вот спроси, а я не знаю.
– Ну уж и не знаешь, чему рада? – усмехнулся Ракитин. – Прежде-то зачем-нибудь приставала же ко мне: приведи да приведи его, имела же цель.
– Прежде-то я другую цель имела, а теперь то прошло, не такая минута.
Потчевать я вас стану, вот что.
Я теперь подобрела, Ракитка.
Да садись и ты, Ракитка, чего стоишь?
Аль ты уж сел?
Небось Ракитушка себя не забудет.
Вот он теперь, Алеша, сидит там против нас, да и обижается: зачем это я его прежде тебя не пригласила садиться.
Ух обидчив у меня Ракитка, обидчив! – засмеялась Грушенька. – Не злись, Ракитка, ныне я добрая.
Да чего ты грустен сидишь, Алешечка, аль меня боишься? – с веселою насмешкой заглянула она ему в глаза.
– У него горе.
Чину не дали, – пробасил Ракитин. – Какого чину?
– Старец его пропах.
– Как пропах?
Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность какую-нибудь хочешь сказать.
Молчи, дурак.
Пустишь меня, Алеша, на колени к себе посидеть, вот так! – И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно правою рукой охватив ему шею. – Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный!