Видишь, какая я злая собака, которую ты сестрой своею назвал!
Вот теперь приехал этот обидчик мой, сижу теперь и жду вести.
А знаешь, чем был мне этот обидчик?
Пять лет тому как завез меня сюда Кузьма – так я сижу, бывало, от людей хоронюсь, чтоб меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да рыдаю, ночей напролет не сплю – думаю:
«И уж где ж он теперь, мой обидчик?
Смеется, должно быть, с другою надо мной, и уж я ж его, думаю, только бы увидеть его, встретить когда: то уж я ж ему отплачу, уж я ж ему отплачу!»
Ночью в темноте рыдаю в подушку и все это передумаю, сердце мое раздираю нарочно, злобой его утоляю:
«Уж я ж ему, уж я ж ему отплачу!»
Так, бывало, и закричу в темноте.
Да как вспомню вдруг, что ничего-то я ему не сделаю, а он-то надо мной смеется теперь, а может, и совсем забыл и не помнит, так кинусь с постели на пол, зальюсь бессильною слезой и трясусь-трясусь до рассвета.
Поутру встану злее собаки, рада весь свет проглотить.
Потом, что ж ты думаешь: стала я капитал копить, без жалости сделалась, растолстела – поумнела, ты думаешь, а?
Так вот нет же, никто того не видит и не знает во всей вселенной, а как сойдет мрак ночной, все так же, как и девчонкой, пять лет тому, лежу иной раз, скрежещу зубами и всю ночь плачу:
«Уж я ж ему, да уж я ж ему, думаю!»
Слышал ты это все?
Ну так как же ты теперь понимаешь меня: месяц тому приходит ко мне вдруг это самое письмо: едет он, овдовел, со мной повидаться хочет.
Дух у меня тогда весь захватило, Господи, да вдруг и подумала: а приедет да свистнет мне, позовет меня, так я как собачонка к нему поползу битая, виноватая!
Думаю это я и сама себе не верю:
«Подлая я аль не подлая, побегу я к нему аль не побегу?»
И такая меня злость взяла теперь на самое себя во весь этот месяц, что хуже еще, чем пять лет тому.
Видишь ли теперь, Алеша, какая я неистовая, какая я яростная, всю тебе правду выразила!
Митей забавлялась, чтобы к тому не бежать.
Молчи, Ракитка, не тебе меня судить, не тебе говорила.
Я теперь до вашего прихода лежала здесь, ждала, думала, судьбу мою всю разрешала, и никогда вам не узнать, что у меня в сердце было.
Нет, Алеша, скажи своей барышне, чтоб она за третьеводнишнее не сердилась!..
И не знает никто во всем свете, каково мне теперь, да и не может знать… Потому я, может быть, сегодня туда с собой нож возьму, я еще того не решила…
И, вымолвив это «жалкое» слово, Грушенька вдруг не выдержала, не докончила, закрыла лицо руками, бросилась на диван в подушки и зарыдала как малое дитя.
Алеша встал с места и подошел к Ракитину.
– Миша, – проговорил он, – не сердись.
Ты обижен ею, но не сердись.
Слышал ты ее сейчас?
Нельзя с души человека столько спрашивать, надо быть милосерднее…
Алеша проговорил это в неудержимом порыве сердца.
Ему надо было высказаться, и он обратился к Ракитину.
Если б не было Ракитина, он стал бы восклицать один.
Но Ракитин поглядел насмешливо, и Алеша вдруг остановился.
– Это тебя твоим старцем давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил, Алешенька, Божий человечек, – с ненавистною улыбкой проговорил Ракитин.
– Не смейся, Ракитин, не усмехайся, не говори про покойника: он выше всех, кто был на земле! – с плачем в голосе прокричал Алеша. – Я не как судья тебе встал говорить, а сам как последний из подсудимых.
Кто я пред нею?
Я шел сюда, чтобы погибнуть, и говорил:
«Пусть, пусть!» – и это из-за моего малодушия, а она через пять лет муки, только что кто-то первый пришел и ей искреннее слово сказал, – все простила, все забыла и плачет!
Обидчик ее воротился, зовет ее, и она все прощает ему, и спешит к нему в радости, и не возьмет ножа, не возьмет!
Нет, я не таков.
Я не знаю, таков ли ты, Миша, но я не таков!
Я сегодня, сейчас этот урок получил… Она выше любовью, чем мы… Слышал ли ты от нее прежде то, что она рассказала теперь?
Нет, не слышал; если бы слышал, то давно бы все понял… и другая, обиженная третьего дня, и та пусть простит ее!
И простит, коль узнает… и узнает… Эта душа еще не примиренная, надо щадить ее… в душе этой может быть сокровище…
Алеша замолк, потому что ему пересекло дыхание.
Ракитин, несмотря на всю свою злость, глядел с удивлением.
Никогда не ожидал он от тихого Алеши такой тирады.