В комнату с шумом и криком вбежала Феня.
– Барыня, голубушка, барыня, эстафет прискакал! – восклицала она весело и запыхавшись. – Тарантас из Мокрого за вами, Тимофей ямщик на тройке, сейчас новых лошадей переложат… Письмо, письмо, барыня, вот письмо!
Письмо было в ее руке, и она все время, пока кричала, махала им по воздуху.
Грушенька выхватила от нее письмо и поднесла к свечке.
Это была только записочка, несколько строк, в один миг она прочла ее.
– Кликнул! – прокричала она, вся бледная, с перекосившимся от болезненной улыбки лицом, – свистнул!
Ползи, собачонка!
Но только миг один простояла как бы в нерешимости; вдруг кровь бросилась в ее голову и залила ее щеки огнем.
– Еду! – воскликнула она вдруг. – Пять моих лет!
Прощайте!
Прощай, Алеша, решена судьба… Ступайте, ступайте, ступайте от меня теперь все, чтоб я уже вас не видала!..
Полетела Грушенька в новую жизнь… Не поминай меня лихом и ты, Ракитка.
Может, на смерть иду!
Ух!
Словно пьяная!
Она вдруг бросила их и побежала в свою спальню.
– Ну, ей теперь не до нас! – проворчал Ракитин. – Идем, а то, пожалуй, опять этот бабий крик пойдет, надоели уж мне эти слезные крики…
Алеша дал себя машинально вывести.
На дворе стоял тарантас, выпрягали лошадей, ходили с фонарем, суетились.
В отворенные ворота вводили свежую тройку.
Но только что сошли Алеша и Ракитин с крыльца, как вдруг отворилось окно из спальни Грушеньки, и она звонким голосом прокричала вслед Алеше:
– Алешечка, поклонись своему братцу Митеньке, да скажи ему, чтобы не поминал меня, злодейку свою, лихом.
Да передай ему тоже моими словами:
«Подлецу досталась Грушенька, а не тебе, благородному!»
Да прибавь ему тоже, что любила его Грушенька один часок времени, только один часок всего и любила – так чтоб он этот часок всю жизнь свою отселева помнил, так, дескать, Грушенька на всю жизнь тебе заказала!..
Она закончила голосом, полным рыданий.
Окно захлопнулось.
– Гм, гм! – промычал Ракитин, смеясь, – зарезала братца Митеньку, да еще велит на всю жизнь свою помнить.
Экое плотоядие!
Алеша ничего не ответил, точно и не слыхал; он шел подле Ракитина скоро, как бы ужасно спеша; он был как бы в забытьи, шел машинально.
Ракитина вдруг что-то укололо, точно ранку его свежую тронули пальцем.
Совсем не того ждал он давеча, когда сводил Грушеньку с Алешей; совсем иное случилось, а не то, чего бы ему очень хотелось.
– Поляк он, ее офицер этот, – заговорил он опять, сдерживаясь, – да и не офицер он вовсе теперь, он в таможне чиновником в Сибири служил где-то там на китайской границе, должно быть, какой полячоночек мозглявенький.
Место, говорят, потерял.
Прослышал теперь, что у Грушеньки капитал завелся, вот и вернулся – в том и все чудеса.
Алеша опять точно не слыхал.
Ракитин не выдержал:
– Что ж, обратил грешницу? – злобно засмеялся он Алеше. – Блудницу на путь истины обратил?
Семь бесов изгнал, а?
Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились!
– Перестань, Ракитин, – со страданием в душе отозвался Алеша.
– Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних «презираешь»?
Продал, дескать, истинного друга.
Да ведь ты не Христос, а я не Иуда.
– Ах, Ракитин, уверяю тебя, я и забыл об этом, – воскликнул Алеша, – сам ты сейчас напомнил…
Но Ракитин озлился уже окончательно.
– Да черт вас дери всех и каждого! – завопил он вдруг, – и зачем я, черт, с тобою связался!
Знать я тебя не хочу больше отселева.
Пошел один, вон твоя дорога!
И он круто повернул в другую улицу, оставив Алешу одного во мраке.