«Бросить разве? Уехать совсем, – мелькнуло в уме его. – Нет уж, до утра.
Вот нарочно же останусь, нарочно!
Зачем же я и приехал после того? Да и уехать не на чем, как теперь отсюда уедешь, о, бессмыслица!» Голова его, однако, разбаливалась все больше и больше.
Неподвижно сидел он и уже не помнил, как задремал и вдруг сидя заснул.
По-видимому, он спал часа два или больше.
Очнулся же от нестерпимой головной боли, нестерпимой до крику.
В висках его стучало, темя болело; очнувшись, он долго еще не мог войти в себя совершенно и осмыслить, что с ним такое произошло.
Наконец-то догадался, что в натопленной комнате страшный угар и что он, может быть, мог умереть.
А пьяный мужик все лежал и храпел; свечка оплыла и готова была погаснуть.
Митя закричал и бросился, шатаясь, через сени в избу сторожа.
Тот скоро проснулся, но услыхав, что в другой избе угар, хотя и пошел распорядиться, но принял факт до странности равнодушно, что обидно удивило Митю.
– Но он умер, он умер, и тогда… что тогда? – восклицал пред ним в исступлении Митя.
Двери растворили, отворили окно, открыли трубу, Митя притащил из сеней ведро с водой, сперва намочил голову себе, а затем, найдя какую-то тряпку, окунул ее в воду и приложил к голове Лягавого.
Сторож же продолжал относиться ко всему событию как-то даже презрительно и, отворив окно, произнес угрюмо:
«Ладно и так» – и пошел опять спать, оставив Мите зажженный железный фонарь.
Митя провозился с угоревшим пьяницей с полчаса, все намачивая ему голову, и серьезно уже намеревался не спать всю ночь, но, измучившись, присел как-то на одну минутку, чтобы перевести дух, и мгновенно закрыл глаза, затем тотчас же бессознательно протянулся на лавке и заснул как убитый.
Проснулся он ужасно поздно.
Было примерно уже часов девять утра.
Солнце ярко сияло в два оконца избушки.
Вчерашний кудрявый мужик сидел на лавке, уже одетый в поддевку.
Пред ним стоял новый самовар и новый штоф.
Старый вчерашний был уже допит, а новый опорожнен более чем наполовину.
Митя вскочил и мигом догадался, что проклятый мужик пьян опять, пьян глубоко и невозвратимо.
Он глядел на него с минуту, выпучив глаза.
Мужик же поглядывал на него молча и лукаво, с каким-то обидным спокойствием, даже с презрительным каким-то высокомерием, как показалось Мите.
Он бросился к нему.
– Позвольте, видите… я… вы, вероятно, слышали от здешнего сторожа в той избе: я поручик Дмитрий Карамазов, сын старика Карамазова, у которого вы изволите рощу торговать…
– Это ты врешь! – вдруг твердо и спокойно отчеканил мужик.
– Как вру?
Федора Павловича изволите знать?
– Никакого твоего Федора Павловича не изволю знать, – как-то грузно ворочая языком, проговорил мужик.
– Рощу, рощу вы у него торгуете; да проснитесь, опомнитесь.
Отец Павел Ильинский меня проводил сюда… Вы к Самсонову писали, и он меня к вам прислал… – задыхался Митя.
– В-врешь! – отчеканил опять Лягавый.
У Мити похолодели ноги.
– Помилосердуйте, ведь это не шутка!
Вы, может быть, хмельны.
Вы можете же, наконец, говорить, понимать… иначе… иначе я ничего не понимаю!
– Ты красильщик!
– Помилосердуйте, я Карамазов, Дмитрий Карамазов, имею к вам предложение… выгодное предложение… весьма выгодное… именно по поводу рощи.
Мужик важно поглаживал бороду.
– Нет, ты подряд снимал и подлец вышел.
Ты подлец!
– Уверяю же вас, что вы ошибаетесь! – в отчаянии ломал руки Митя.
Мужик все гладил бороду и вдруг лукаво прищурил глаза.
– Нет, ты мне вот что укажи: укажи ты мне такой закон, чтобы позволено было пакости строить, слышишь ты!
Ты подлец, понимаешь ты это?
Митя мрачно отступил, и вдруг его как бы «что-то ударило по лбу», как он сам потом выразился.
В один миг произошло какое-то озарение в уме его, «загорелся светоч, и я все постиг».
В остолбенении стоял он, недоумевая, как мог он, человек все же умный, поддаться на такую глупость, втюриться в этакое приключение и продолжать все это почти целые сутки, возиться с этим Лягавым, мочить ему голову…