Справлялась она о нем, да, по правде, не знает, где и справиться-то.
– Только и говорит мне намедни Степанида Ильинишна Бедрягина, купчиха она, богатая: возьми ты, говорит, Прохоровна, и запиши ты, говорит, сыночка своего в поминанье, снеси в церковь, да и помяни за упокой.
Душа-то его, говорит, затоскует, он и напишет письмо.
«И это, – говорит Степанида Ильинишна, – как есть верно, многократно испытано».
Да только я сумлеваюсь… Свет ты наш, правда оно аль неправда, и хорошо ли так будет?
– И не думай о сем.
Стыдно это и спрашивать.
Да и как это возможно, чтобы живую душу да еще родная мать за упокой поминала!
Это великий грех, колдовству подобно, только по незнанию твоему лишь прощается.
А ты лучше помоли царицу небесную, скорую заступницу и помощницу, о здоровье его, да чтоб и тебя простила за неправильное размышление твое.
И вот что я тебе еще скажу, Прохоровна: или сам он к тебе вскоре обратно прибудет, сынок твой, или наверно письмо пришлет. Так ты и знай.
Ступай и отселе покойна будь.
Жив твой сынок, говорю тебе.
– Милый ты наш, награди тебя Бог, благодетель ты наш, молебщик ты за всех нас и за грехи наши…
А старец уже заметил в толпе два горящие, стремящиеся к нему взгляда изнуренной, на вид чахоточной, хотя и молодой еще крестьянки.
Она глядела молча, глаза просили о чем-то, но она как бы боялась приблизиться.
– Ты с чем, родненькая?
– Разреши мою душу, родимый, – тихо и не спеша промолвила она, стала на колени и поклонилась ему в ноги. – Согрешила, отец родной, греха моего боюсь.
Старец сел на нижнюю ступеньку, женщина приблизилась к нему, не вставая с колен.
– Вдовею я, третий год, – начала она полушепотом, сама как бы вздрагивая. – Тяжело было замужем-то, старый был он, больно избил меня.
Лежал он больной; думаю я, гляжу на него: а коль выздоровеет, опять встанет, что тогда?
И вошла ко мне тогда эта самая мысль…
– Постой, – сказал старец и приблизил ухо свое прямо к ее губам.
Женщина стала продолжать тихим шепотом, так что ничего почти нельзя было уловить.
Она кончила скоро.
– Третий год? – спросил старец.
– Третий год.
Сперва не думала, а теперь хворать начала, тоска пристала.
– Издалека?
– За пятьсот верст отселева.
– На исповеди говорила?
– Говорила, по два раза говорила.
– Допустили к причастию-то?
– Допустили.
Боюсь; помирать боюсь.
– Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй.
Только бы покаяние не оскудевало в тебе – и все Бог простит.
Да и греха такого нет и не может быть на всей земле, какого бы не простил Господь воистину кающемуся.
Да и совершить не может совсем такого греха великого человек, который бы истощил бесконечную Божью любовь.
Али может быть такой грех, чтобы превысил Божью любовь?
О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони вовсе.
Веруй, что Бог тебя любит так, как ты и не помышляешь о том, хотя бы со грехом твоим и во грехе твоем любит.
А об одном кающемся больше радости в небе, чем о десяти праведных, сказано давно.
Иди же и не бойся.
На людей не огорчайся, за обиды не сердись.
Покойнику в сердце все прости, чем тебя оскорбил, примирись с ним воистину.
Коли каешься, так и любишь.
А будешь любить, то ты уже Божья… Любовью все покупается, все спасается.
Уж коли я, такой же, как и ты, человек грешный, над тобой умилился и пожалел тебя, кольми паче Бог.
Любовь такое бесценное сокровище, что на нее весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи еще выкупишь. Ступай и не бойся.