– Голубчик, не приходила, Богом клянусь, не приходила!
– Врешь, – вскричал Митя, – уж по одному твоему испугу знаю, где она!..
Он бросился вон.
Испуганная Феня рада была, что дешево отделалась, но очень хорошо поняла, что ему было только некогда, а то бы ей, может, несдобровать.
Но, убегая, он все же удивил и Феню, и старуху Матрену одною самою неожиданною выходкой: на столе стояла медная ступка, а в ней пестик, небольшой медный пестик, в четверть аршина всего длиною.
Митя, выбегая и уже отворив одною рукой дверь, другою вдруг на лету выхватил пестик из ступки и сунул себе в боковой карман, с ним и был таков.
– Ах Господи, он убить кого хочет! – всплеснула руками Феня.
IV
В темноте
Куда побежал он?
Известно: «Где же она могла быть, как не у Федора Павловича?
От Самсонова прямо и побежала к нему, теперь-то уж это ясно.
Вся интрига, весь обман теперь очевидны…» Все это летело, как вихрь, в голове его.
На двор к Марье Кондратьевне он не забежал:
«Туда не надо, отнюдь не надо… чтобы ни малейшей тревоги… тотчас передадут и предадут… Марья Кондратьевна, очевидно, в заговоре, Смердяков тоже, тоже, все подкуплены!»
У него создалось другое намерение: он обежал большим крюком, чрез переулок, дом Федора Павловича, пробежал Дмитровскую улицу, перебежал потом мостик и прямо попал в уединенный переулок на задах, пустой и необитаемый, огороженный с одной стороны плетнем соседского огорода, а с другой – крепким высоким забором, обходившим кругом сада Федора Павловича.
Тут он выбрал место и, кажется, то самое, где, по преданию, ему известному, Лизавета Смердящая перелезла когда-то забор.
«Если уж та смогла перелезть, – бог знает почему мелькнуло в его голове, – то как же бы я-то не перелез?»
И действительно, он подскочил и мигом сноровил схватиться рукой за верх забора, затем энергически приподнялся, разом влез и сел на заборе верхом.
Тут вблизи в саду стояла банька, но с забора видны были и освещенные окна дома.
«Так и есть, у старика в спальне освещено, она там!» – и он спрыгнул с забора в сад.
Хоть он и знал, что Григорий болен, а может быть, и Смердяков в самом деле болен и что услышать его некому, но инстинктивно притаился, замер на месте и стал прислушиваться.
Но всюду было мертвое молчание и, как нарочно, полное затишье, ни малейшего ветерка.
«“И только шепчет тишина”, – мелькнул почему-то этот стишок в голове его, – вот только не услышал бы кто, как я перескочил; кажется, нет».
Постояв минутку, он тихонько пошел по саду, по траве; обходя деревья и кусты, шел долго, скрадывая каждый шаг, к каждому шагу своему сам прислушиваясь.
Минут с пять добирался он до освещенного окна.
Он помнил, что там под самыми окнами есть несколько больших, высоких, густых кустов бузины и калины.
Выходная дверь из дома в сад в левой стороне фасада была заперта, и он это нарочно и тщательно высмотрел проходя.
Наконец достиг и кустов и притаился за ними.
Он не дышал.
«Переждать теперь надобно, – подумал он, – если они слышали мои шаги и теперь прислушиваются, то чтобы разуверились… как бы только не кашлянуть, не чихнуть…»
Он переждал минуты две, но сердце его билось ужасно, и мгновениями он почти задыхался.
«Нет, не пройдет сердцебиение, – подумал он, – не могу дольше ждать».
Он стоял за кустом в тени; передняя половина куста была освещена из окна.
«Калина, ягоды, какие красные!» – прошептал он, не зная зачем.
Тихо, раздельными неслышными шагами подошел он к окну и поднялся на цыпочки.
Вся спаленка Федора Павловича предстала пред ним как на ладони.
Это была небольшая комнатка, вся разделенная поперек красными ширмочками, «китайскими», как называл их Федор Павлович.
«Китайские, – пронеслось в уме Мити, – а за ширмами Грушенька».
Он стал разглядывать Федора Павловича. Тот был в своем новом полосатом шелковом халатике, которого никогда еще не видал у него Митя, подпоясанном шелковым же шнурком с кистями.
Из-под ворота халата выглядывало чистое щегольское белье, тонкая голландская рубашка с золотыми запонками.
На голове у Федора Павловича была та же красная повязка, которую видел на нем Алеша.
«Разоделся», – подумал Митя.
Федор Павлович стоял близ окна, по-видимому, в задумчивости, вдруг он вздернул голову, чуть-чуть прислушался и, ничего не услыхав, подошел к столу, налил из графина полрюмочки коньячку и выпил.
Затем вздохнул всею грудью, опять постоял, рассеянно подошел к зеркалу в простенке, правою рукой приподнял немного красную повязку со лба и стал разглядывать свои синяки и болячки, которые еще не прошли.
«Он один, – подумал Митя, – по всем вероятностям один».
Федор Павлович отошел от зеркала, вдруг повернулся к окну и глянул в него.
Митя мигом отскочил в тень.
«Она, может быть, у него за ширмами, может быть уже спит», – кольнуло его в сердце.
Федор Павлович от окна отошел.