«Это он в окошко ее высматривал, стало быть, ее нет: чего ему в темноту смотреть?.. нетерпение значит пожирает…» Митя тотчас подскочил и опять стал глядеть в окно.
Старик уже сидел пред столиком, видимо пригорюнившись.
Наконец облокотился и приложил правую ладонь к щеке.
Митя жадно вглядывался.
«Один, один! – твердил он опять. – Если б она была тут, у него было бы другое лицо».
Странное дело: в его сердце вдруг закипела какая-то бессмысленная и чудная досада на то, что ее тут нет.
«Не на то, что ее тут нет, – осмыслил и сам ответил Митя себе тотчас же, – а на то, что никак наверно узнать не могу, тут она или нет».
Митя припоминал потом сам, что ум его был в ту минуту ясен необыкновенно и соображал все до последней подробности, схватывал каждую черточку.
Но тоска, тоска неведения и нерешимости нарастала в сердце его с быстротой непомерною.
«Здесь она, наконец, или не здесь?» – злобно закипело у него в сердце. И он вдруг решился, протянул руку и потихоньку постучал в раму окна.
Он простучал условный знак старика со Смердяковым: два первые раза потише, а потом три раза поскорее: тук-тук-тук – знак, обозначавший, что «Грушенька пришла».
Старик вздрогнул, вздернул голову, быстро вскочил и бросился к окну.
Митя отскочил в тень.
Федор Павлович отпер окно и высунул всю свою голову.
– Грушенька, ты?
Ты, что ли? – проговорил он каким-то дрожащим полушепотом. – Где ты, маточка, ангелочек, где ты? – Он был в страшном волнении, он задыхался.
«Один!» – решил Митя.
– Где же ты? – крикнул опять старик и высунул еще больше голову, высунул ее с плечами, озираясь на все стороны, направо и налево, – иди сюда; я гостинчику приготовил, иди, покажу!
«Это он про пакет с тремя тысячами», – мелькнуло у Мити.
– Да где же?..
Али у дверей?
Сейчас отворю…
И старик чуть не вылез из окна, заглядывая направо, в сторону, где была дверь в сад, и стараясь разглядеть в темноте.
Чрез секунду он непременно побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа Грушеньки.
Митя смотрел сбоку и не шевелился.
Весь столь противный ему профиль старика, весь отвисший кадык его, нос крючком, улыбающийся в сладостном ожидании, губы его, все это ярко было освещено косым светом лампы слева из комнаты.
Страшная, неистовая злоба закипела вдруг в сердце Мити:
«Вот он, его соперник, его мучитель, мучитель его жизни!»
Это был прилив той самой внезапной, мстительной и неистовой злобы, про которую, как бы предчувствуя ее, возвестил он Алеше в разговоре с ним в беседке четыре дня назад, когда ответил на вопрос Алеши:
«Как можешь ты говорить, что убьешь отца?»
«Я ведь не знаю, не знаю, – сказал он тогда, – может, не убью, а может, убью.
Боюсь, что ненавистен он вдруг мне станет своим лицом в ту самую минуту.
Ненавижу я его кадык, его нос, его глаза, его бесстыжую насмешку.
Личное омерзение чувствую.
Вот этого боюсь, вот и не удержусь…»
Личное омерзение нарастало нестерпимо.
Митя уже не помнил себя и вдруг выхватил медный пестик из кармана… . . .
«Бог, – как сам Митя говорил потом, – сторожил меня тогда»: как раз в то самое время проснулся на одре своем больной Григорий Васильевич.
К вечеру того же дня он совершил над собою известное лечение, о котором Смердяков рассказывал Ивану Федоровичу, то есть вытерся весь с помощию супруги водкой с каким-то секретным крепчайшим настоем, а остальное выпил с «некоторою молитвой», прошептанною над ним супругой, и залег спать.
Марфа Игнатьевна вкусила тоже и, как непьющая, заснула подле супруга мертвым сном.
Но вот совсем неожиданно Григорий вдруг проснулся в ночи, сообразил минутку и хоть тотчас же опять почувствовал жгучую боль в пояснице, но поднялся на постели.
Затем опять что-то обдумал, встал и наскоро оделся.
Может быть, угрызение совести кольнуло его за то, что он спит, а дом без сторожа «в такое опасное время».
Разбитый падучею Смердяков лежал в другой каморке без движения.
Марфа Игнатьевна не шевелилась.
«Ослабела баба», – подумал, глянув на нее, Григорий Васильевич и кряхтя вышел на крылечко.
Конечно, он хотел только глянуть с крылечка, потому что ходить был не в силах, боль в пояснице и в правой ноге была нестерпимая.
Но как раз вдруг припомнил, что калитку в сад он с вечера на замок не запер.
Это был человек аккуратнейший и точнейший, человек раз установившегося порядка и многолетних привычек.
Хромая и корчась от боли, сошел он с крылечка и направился к саду.