Так и есть, калитка совсем настежь.
Машинально ступил он в сад: может быть, ему что померещилось, может, услыхал какой-нибудь звук, но, глянув налево, увидал отворенное окно у барина, пустое уже окошко, никто уже из него не выглядывал.
«Почему отворено, теперь не лето!» – подумал Григорий, и вдруг, как раз в то самое мгновение прямо пред ним в саду замелькало что-то необычайное.
Шагах в сорока пред ним как бы пробегал в темноте человек, очень быстро двигалась какая-то тень.
«Господи!» – проговорил Григорий и, не помня себя, забыв про свою боль в пояснице, пустился наперерез бегущему.
Он взял короче, сад был ему, видимо, знакомее, чем бегущему; тот же направлялся к бане, пробежал за баню, бросился к стене… Григорий следил его, не теряя из виду, и бежал не помня себя.
Он добежал до забора как раз в ту минуту, когда беглец уже перелезал забор.
Вне себя завопил Григорий, кинулся и вцепился обеими руками в его ногу.
Так и есть, предчувствие не обмануло его; он узнал его, это был он, «изверг-отцеубивец»!
– Отцеубивец! – прокричал старик на всю окрестность, но только это и успел прокричать; он вдруг упал как пораженный громом.
Митя соскочил опять в сад и нагнулся над поверженным.
В руках Мити был медный пестик, и он машинально отбросил его в траву.
Пестик упал в двух шагах от Григория, но не в траву, а на тропинку, на самое видное место.
Несколько секунд рассматривал он лежащего пред ним.
Голова старика была вся в крови; Митя протянул руку и стал ее ощупывать.
Он припомнил потом ясно, что ему ужасно захотелось в ту минуту «вполне убедиться», проломил он череп старику или только «огорошил» его пестиком по темени?
Но кровь лилась, лилась ужасно и мигом облила горячею струей дрожащие пальцы Мити.
Он помнил, что выхватил из кармана свой белый новый платок, которым запасся, идя к Хохлаковой, и приложил к голове старика, бессмысленно стараясь оттереть кровь со лба и с лица.
Но и платок мигом весь намок кровью.
«Господи, да для чего это я? – очнулся вдруг Митя, – коли уж проломил, то как теперь узнать… Да и не все ли теперь равно! – прибавил он вдруг безнадежно, – убил так убил… Попался старик и лежи!» – громко проговорил он и вдруг кинулся на забор, перепрыгнул в переулок и пустился бежать. Намокший кровью платок был скомкан у него в правом кулаке, и он на бегу сунул его в задний карман сюртука.
Он бежал сломя голову, и несколько редких прохожих, повстречавшихся ему в темноте, на улицах города, запомнили потом, как встретили они в ту ночь неистово бегущего человека.
Летел он опять в дом Морозовой.
Давеча Феня, тотчас по уходе его, бросилась к старшему дворнику Назару Ивановичу и «Христом-Богом» начала молить его, чтоб он «не впускал уж больше капитана ни сегодня, ни завтра».
Назар Иванович, выслушав, согласился, но на грех отлучился наверх к барыне, куда его внезапно позвали, и на ходу, встретив своего племянника, парня лет двадцати, недавно только прибывшего из деревни, приказал ему побыть на дворе, но забыл приказать о капитане.
Добежав до ворот, Митя постучался.
Парень мигом узнал его: Митя не раз уже давал ему на чай.
Тотчас же отворил ему калитку, впустил и, весело улыбаясь, предупредительно поспешил уведомить, что «ведь Аграфены Александровны теперь дома-то и нет-с».
– Где же она, Прохор? – вдруг остановился Митя.
– Давеча уехала, часа с два тому, с Тимофеем, в Мокрое.
– Зачем? – крикнул Митя.
– Этого знать не могу-с, к офицеру какому-то, кто-то их позвал оттудова и лошадей прислали…
Митя бросил его и как полоумный вбежал к Фене.
V
Внезапное решение
Та сидела в кухне с бабушкой, обе собирались ложиться спать.
Надеясь на Назара Ивановича, они изнутри опять-таки не заперлись.
Митя вбежал, кинулся на Феню и крепко схватил ее за горло.
– Говори сейчас, где она, с кем теперь в Мокром? – завопил он в исступлении.
Обе женщины взвизгнули.
– Ай, скажу, ай, голубчик Дмитрий Федорович, сейчас все скажу, ничего не потаю, – прокричала скороговоркой насмерть испуганная Феня. – Она в Мокрое к офицеру поехала.
– К какому офицеру? – вопил Митя.
– К прежнему офицеру, к тому самому, к прежнему своему, пять лет тому который был, бросил и уехал, – тою же скороговоркой протрещала Феня.
Дмитрий Федорович отнял руки, которыми сжимал ей горло.
Он стоял пред нею бледный как мертвец и безгласный, но по глазам его было видно, что он все разом понял, все, все разом с полслова понял до последней черточки и обо всем догадался.
Не бедной Фене, конечно, было наблюдать в ту секунду, понял он или нет.
Она как была, сидя на сундуке, когда он вбежал, так и осталась теперь, вся трепещущая и, выставив пред собою руки, как бы желая защититься, так и замерла в этом положении.
Испуганными, расширенными от страха зрачками глаз впилась она в него неподвижно.
А у того как раз к тому обе руки были запачканы в крови.
Дорогой, когда бежал, он, должно быть, дотрагивался ими до своего лба, вытирая с лица пот, так что и на лбу, и на правой щеке остались красные пятна размазанной крови.
С Феней могла сейчас начаться истерика, старуха же кухарка вскочила и глядела как сумасшедшая, почти потеряв сознание.