– Раздавили?
Старушонку?
– Старика! – крикнул Митя, смотря Петру Ильичу прямо в лицо, смеясь и крича ему как глухому.
– Э, черт возьми, старика, старушонку… Убили, что ли, кого?
– Помирились.
Сцепились – и помирились.
В одном месте.
Разошлись приятельски.
Один дурак… он мне простил… теперь уж наверно простил… Если бы встал, так не простил бы, – подмигнул вдруг Митя, – только знаете, к черту его, слышите, Петр Ильич, к черту, не надо!
В сию минуту не хочу! – решительно отрезал Митя.
– Я ведь к тому, что охота же вам со всяким связываться… как тогда из пустяков с этим штабс-капитаном… Подрались и кутить теперь мчитесь – весь ваш характер.
Три дюжины шампанского – это куда же столько?
– Браво!
Давайте теперь пистолеты.
Ей-богу, нет времени.
И хотел бы с тобой поговорить, голубчик, да времени нет.
Да и не надо вовсе, поздно говорить.
А! где же деньги, куда я их дел? – вскрикнул он и принялся совать по карманам руки.
– На стол положили… сами… вон они лежат.
Забыли?
Подлинно деньги у вас точно сор аль вода.
Вот ваши пистолеты.
Странно, в шестом часу давеча заложил их за десять рублей, а теперь эвона у вас, тысяч-то.
Две или три небось?
– Три небось, – засмеялся Митя, суя деньги в боковой карман панталон.
– Потеряете этак-то.
Золотые прииски у вас, что ли?
– Прииски?
Золотые прииски! – изо всей силы закричал Митя и закатился смехом. – Хотите, Перхотин, на прииски?
Тотчас вам одна дама здесь три тысячи отсыплет, чтобы только ехали.
Мне отсыпала, уж так она прииски любит!
Хохлакову знаете?
– Незнаком, а слыхал и видал.
Неужто это она вам три тысячи дала?
Так и отсыпала? – недоверчиво глядел Петр Ильич.
– А вы завтра, как солнце взлетит, вечно юный-то Феб как взлетит, хваля и славя Бога, вы завтра пойдите к ней, Хохлаковой-то, и спросите у ней сами: отсыпала она мне три тысячи али нет?
Справьтесь-ка.
– Я не знаю ваших отношений… коли вы так утвердительно говорите, значит дала… А вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем… Да куда вы в самом деле теперь, а?
– В Мокрое.
– В Мокрое?
Да ведь ночь!
– Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем! – проговорил вдруг Митя.
– Как ни в чем?
Это с такими-то тысячами, да ни в чем?
– Я не про тысячи.
К черту тысячи!
Я про женский нрав говорю:
Легковерен женский нрав, И изменчив, и порочен.
Я с Улиссом согласен, это он говорит.
– Не понимаю я вас!