– Слушай, хочешь сейчас бутылку откупорю, выпьем за жизнь!
Мне хочется выпить, а пуще всего с тобою выпить.
Никогда я с тобою не пил, а?
– Пожалуй, в трактире можно, пойдем, я туда сам сейчас отправляюсь.
– Некогда в трактире, а у Плотниковых в лавке, в задней комнате.
Хочешь, я тебе одну загадку загадаю сейчас.
– Загадай.
Митя вынул из жилета свою бумажку, развернул ее и показал.
Четким и крупным почерком было на ней написано:
«Казню себя за всю жизнь, всю жизнь мою наказую!»
– Право, скажу кому-нибудь, пойду сейчас и скажу, – проговорил, прочитав бумажку, Петр Ильич.
– Не успеешь, голубчик, идем и выпьем, марш!
Лавка Плотниковых приходилась почти через один только дом от Петра Ильича, на углу улицы.
Это был самый главный бакалейный магазин в нашем городе, богатых торговцев, и сам по себе весьма недурной.
Было все, что и в любом магазине в столице, всякая бакалея: вина «разлива братьев Елисеевых», фрукты, сигары, чай, сахар, кофе и проч.
Всегда сидели три приказчика и бегали два рассыльных мальчика.
Хотя край наш и обеднел, помещики разъехались, торговля затихла, а бакалея процветала по-прежнему и даже все лучше и лучше с каждым годом: на эти предметы не переводились покупатели.
Митю ждали в лавке с нетерпением.
Слишком помнили, как он недели три-четыре назад забрал точно так же разом всякого товару и вин на несколько сот рублей чистыми деньгами (в кредит-то бы ему ничего, конечно, не поверили), помнили, что так же, как и теперь, в руках его торчала целая пачка радужных и он разбрасывал их зря, не торгуясь, не соображая и не желая соображать, на что ему столько товару, вина и проч.?
Во всем городе потом говорили, что он тогда, укатив с Грушенькой в Мокрое, «просадил в одну ночь и следующий за тем день три тысячи разом и воротился с кутежа без гроша, в чем мать родила».
Поднял тогда цыган целый табор (в то время у нас закочевавший), которые в два дня вытащили-де у него у пьяного без счету денег и выпили без счету дорогого вина.
Рассказывали, смеясь над Митей, что в Мокром он запоил шампанским сиволапых мужиков, деревенских девок и баб закормил конфетами и страсбургскими пирогами.
Смеялись тоже у нас, в трактире особенно, над собственным откровенным и публичным тогдашним признанием Мити (не в глаза ему, конечно, смеялись, в глаза ему смеяться было несколько опасно), что от Грушеньки он за всю ту «эскападу» только и получил, что «позволила ему свою ножку поцеловать, а более ничего не позволила».
Когда Митя с Петром Ильичом подошли к лавке, то у входа нашли уже готовую тройку, в телеге, покрытой ковром, с колокольчиками и бубенчиками и с ямщиком Андреем, ожидавшим Митю.
В лавке почти совсем успели «сладить» один ящик с товаром и ждали только появления Мити, чтобы заколотить и уложить его на телегу.
Петр Ильич удивился.
– Да откуда поспела у тебя тройка? – спросил он Митю.
– К тебе бежал, вот его, Андрея, встретил и велел ему прямо сюда к лавке и подъезжать.
Времени терять нечего!
В прошлый раз с Тимофеем ездил, да Тимофей теперь тю-тю-тю, вперед меня с волшебницей одной укатил.
Андрей, опоздаем очень?
– Часом только разве прежде нашего прибудут, да и того не будет, часом всего упредят! – поспешно отозвался Андрей. – Я Тимофея и снарядил, знаю, как поедут.
Их езда не наша езда, Дмитрий Федорович, где им до нашего.
Часом не потрафят раньше! – с жаром перебил Андрей, еще не старый ямщик, рыжеватый, сухощавый парень в поддевке и с армяком на левой руке.
– Пятьдесят рублей на водку, коли только часом отстанешь.
– За час времени ручаемся, Дмитрий Федорович, эх, получасом не упредят, не то что часом!
Митя хоть и засуетился, распоряжаясь, но говорил и приказывал как-то странно, вразбивку, а не по порядку.
Начинал одно и забывал окончание.
Петр Ильич нашел необходимым ввязаться и помочь делу.
– На четыреста рублей, не менее как на четыреста, чтобы точь-в-точь по-тогдашнему, – командовал Митя. – Четыре дюжины шампанского, ни одной бутылки меньше.
– Зачем тебе столько, к чему это?
Стой! – завопил Петр Ильич. – Это что за ящик?
С чем?
Неужели тут на четыреста рублей?
Ему тотчас же объяснили суетившиеся приказчики со слащавою речью, что в этом первом ящике всего лишь полдюжины шампанского и «всякие необходимые на первый случай предметы» из закусок, конфет, монпансье и проч.
Но что главное «потребление» уложится и отправится сей же час особо, как и в тогдашний раз, в особой телеге и тоже тройкой и потрафит к сроку, «разве всего только часом позже Дмитрия Федоровича к месту прибудет».
– Не более часу, чтоб не более часу, и как можно больше монпансье и тягушек положите; это там девки любят, – с жаром настаивал Митя.
– Тягушек – пусть.
Да четыре-то дюжины к чему тебе?
Одной довольно, – почти осердился уже Петр Ильич.