Он стал торговаться, он потребовал счет, он не хотел успокоиться.
Спас, однако, всего одну сотню рублей.
Остановились на том, чтобы всего товару доставлено было не более как на триста рублей.
– А, черт вас подери! – вскричал Петр Ильич, как бы вдруг одумавшись, – да мне-то тут что?
Бросай свои деньги, коли даром нажил!
– Сюда, эконом, сюда, не сердись, – потащил его Митя в заднюю комнату лавки. – Вот здесь нам бутылку сейчас подадут, мы и хлебнем.
Эх, Петр Ильич, поедем вместе, потому что ты человек милый, таких люблю.
Митя уселся на плетеный стульчик пред крошечным столиком, накрытым грязнейшею салфеткой.
Петр Ильич примостился напротив него, и мигом явилось шампанское. Предложили, не пожелают ли господа устриц, «первейших устриц, самого последнего получения».
– К черту устриц, я не ем, да и ничего не надо, – почти злобно огрызнулся Петр Ильич.
– Некогда устриц, – заметил Митя, – да и аппетита нет.
Знаешь, друг, – проговорил он вдруг с чувством, – не любил я никогда всего этого беспорядка.
– Да кто ж его любит!
Три дюжины, помилуй, на мужиков, это хоть кого взорвет.
– Я не про это.
Я про высший порядок.
Порядку во мне нет, высшего порядка… Но… все это закончено, горевать нечего.
Поздно, и к черту!
Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить порядок.
Каламбурю, а?
– Бредишь, а не каламбуришь.
– Слава Высшему на свете, Слава Высшему во мне!
Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а слеза… сам сочинил… не тогда, однако, когда штабс-капитана за бороденку тащил…
– Чего это ты вдруг о нем?
– Чего я вдруг о нем?
Вздор!
Все кончается, все равняется, черта – и итог.
– Право, мне всё твои пистолеты мерещатся.
– И пистолеты вздор!
Пей и не фантазируй.
Жизнь люблю, слишком уж жизнь полюбил, так слишком, что и мерзко.
Довольно!
За жизнь, голубчик, за жизнь выпьем, за жизнь предлагаю тост!
Почему я доволен собой?
Я подл, но доволен собой.
И, однако ж, я мучусь тем, что я подл, но доволен собой.
Благословляю творение, сейчас готов Бога благословить и его творение, но… надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы не ползало, другим жизни не портило… Выпьем за жизнь, милый брат!
Что может быть дороже жизни!
Ничего, ничего!
За жизнь и за одну царицу из цариц.
– Выпьем за жизнь, а пожалуй, и за твою царицу.
Выпили по стакану.
Митя был хотя и восторжен, и раскидчив, но как-то грустен.
Точно какая-то непреодолимая и тяжелая забота стояла за ним.
– Миша… это твой Миша вошел?
Миша, голубчик, Миша, поди сюда, выпей ты мне этот стакан, за Феба златокудрого, завтрашнего…
– Да зачем ты ему! – крикнул Петр Ильич раздражительно.
– Ну позволь, ну так, ну я хочу.
– Э-эх!
Миша выпил стакан, поклонился и убежал.