Он перекрестил ее три раза, снял с своей шеи и надел на нее образок.
Она молча поклонилась ему до земли.
Он привстал и весело поглядел на одну здоровую бабу с грудным ребеночком на руках.
– Из Вышегорья, милый.
– Шесть верст, однако, отсюда, с ребеночком томилась.
Чего тебе?
– На тебя глянуть пришла.
Я ведь у тебя бывала, аль забыл?
Не велика же в тебе память, коли уж меня забыл.
Сказали у нас, что ты хворый, думаю, что ж, я пойду его сама повидаю: вот и вижу тебя, да какой же ты хворый?
Еще двадцать лет проживешь, право, Бог с тобою!
Да и мало ли за тебя молебщиков, тебе ль хворать?
– Спасибо тебе за все, милая.
– Кстати будет просьбица моя невеликая: вот тут шестьдесят копеек, отдай ты их, милый, такой, какая меня бедней.
Пошла я сюда, да и думаю: лучше уж чрез него подам, уж он знает, которой отдать.
– Спасибо, милая, спасибо, добрая.
Люблю тебя.
Непременно исполню.
Девочка на руках-то?
– Девочка, свет, Лизавета.
– Благослови Господь вас обеих, и тебя и младенца Лизавету.
Развеселила ты мое сердце, мать.
Прощайте, милые, прощайте, дорогие, любезные.
Он всех благословил и глубоко всем поклонился.
IV
Маловерная дама
Приезжая дама помещица, взирая на всю сцену разговора с простонародьем и благословения его, проливала тихие слезы и утирала их платочком.
Это была чувствительная светская дама и с наклонностями во многом искренно добрыми.
Когда старец подошел наконец и к ней, она встретила его восторженно:
– Я столько, столько вынесла, смотря на всю эту умилительную сцену… – не договорила она от волнения. – О, я понимаю, что вас любит народ, я сама люблю народ, я желаю его любить, да и как не любить народ, наш прекрасный, простодушный в своем величии русский народ!
– Как здоровье вашей дочери?
Вы опять пожелали со мною беседовать?
– О, я настоятельно просила, я умоляла, я готова была на колени стать и стоять на коленях хоть три дня пред вашими окнами, пока бы вы меня впустили.
Мы приехали к вам, великий исцелитель, чтобы высказать всю нашу восторженную благодарность.
Ведь вы Лизу мою исцелили, исцелили совершенно, а чем? – тем, что в четверг помолились над нею, возложили на нее ваши руки.
Мы облобызать эти руки спешили, излить наши чувства и наше благоговение!
– Как так исцелил?
Ведь она всё еще в кресле лежит?
– Но ночные лихорадки совершенно исчезли, вот уже двое суток, с самого четверга, – нервно заспешила дама. – Мало того: у ней ноги окрепли.
Сегодня утром она встала здоровая, она спала всю ночь, посмотрите на ее румянец, на ее светящиеся глазки.
То все плакала, а теперь смеется, весела, радостна.
Сегодня непременно требовала, чтоб ее поставили на ноги постоять, и она целую минуту простояла сама, безо всякой поддержки.
Она бьется со мной об заклад, что через две недели будет кадриль танцевать.
Я призывала здешнего доктора Герценштубе; он пожимает плечами и говорит: дивлюсь, недоумеваю.
И вы хотите, чтобы мы не беспокоили вас, могли не лететь сюда, не благодарить?
Lise, благодари же, благодари!
Миленькое, смеющееся личико Lise сделалось было вдруг серьезным, она приподнялась в креслах, сколько могла, и, смотря на старца, сложила пред ним свои ручки, но не вытерпела и вдруг рассмеялась…
– Это я на него, на него! – указала она на Алешу, с детской досадой на себя за то, что не вытерпела и рассмеялась.
Кто бы посмотрел на Алешу, стоявшего на шаг позади старца, тот заметил бы в его лице быструю краску, в один миг залившую его щеки.
Глаза его сверкнули и потупились.