Дмитрий Федорович, отдай-ка мне сейчас пистолеты, если хочешь быть человеком, – воскликнул он громко Мите, – слышишь, Дмитрий!
– Пистолеты?
Подожди, голубчик, я их дорогой в лужу выброшу, – ответил Митя. – Феня, встань, не лежи ты предо мной.
Не погубит Митя, впредь никого уж не погубит этот глупый человек.
Да вот что, Феня, – крикнул он ей, уже усевшись, – обидел я тебя давеча, так прости меня и помилуй, прости подлеца… А не простишь, все равно!
Потому что теперь уже все равно!
Трогай, Андрей, живо улетай!
Андрей тронул; колокольчик зазвенел.
– Прощай, Петр Ильич!
Тебе последняя слеза!..
«Не пьян ведь, а какую ахинею порет!» – подумал вслед ему Петр Ильич.
Он расположился было остаться присмотреть за тем, как будут снаряжать воз (на тройке же) с остальными припасами и винами, предчувствуя, что надуют и обсчитают Митю, но вдруг, сам на себя рассердившись, плюнул и пошел в свой трактир играть на биллиарде.
– Дурак, хоть и хороший малый… – бормотал он про себя дорогой. – Про этого какого-то офицера «прежнего» Грушенькинова я слыхал.
Ну, если прибыл, то… Эх, пистолеты эти!
А, черт, что я, его дядька, что ли?
Пусть их!
Да и ничего не будет.
Горланы, и больше ничего.
Напьются и подерутся, подерутся и помирятся.
Разве это люди дела?
Что это за «устранюсь», «казню себя» – ничего не будет!
Тысячу раз кричал этим слогом пьяный в трактире.
Теперь-то не пьян.
«Пьян духом» – слог любят подлецы.
Дядька я ему, что ли?
И не мог не подраться, вся харя в крови.
С кем бы это?
В трактире узнаю.
И платок в крови… Фу, черт, у меня на полу остался… наплевать!
Пришел в трактир он в сквернейшем расположении духа и тотчас же начал партию.
Партия развеселила его.
Сыграл другую и вдруг заговорил с одним из партнеров о том, что у Дмитрия Карамазова опять деньги появились, тысяч до трех, сам видел, и что он опять укатил кутить в Мокрое с Грушенькой.
Это было принято почти с неожиданным любопытством слушателями.
И все они заговорили не смеясь, а как-то странно серьезно.
Даже игру перервали.
– Три тысячи?
Да откуда у него быть трем тысячам?
Стали расспрашивать дальше.
Известие о Хохлаковой приняли сомнительно.
– А не ограбил ли старика, вот что?
– Три тысячи!
Что-то не ладно.
– Похвалялся же убить отца вслух, все здесь слышали.
Именно про три тысячи говорил…
Петр Ильич слушал и вдруг стал отвечать на расспросы сухо и скупо.
Про кровь, которая была на лице и на руках Мити, не упомянул ни слова, а когда шел сюда, хотел было рассказать.
Начали третью партию, мало-помалу разговор о Мите затих; но, докончив третью партию, Петр Ильич больше играть не пожелал, положил кий и, не поужинав, как собирался, вышел из трактира.
Выйдя на площадь, он стал в недоумении и даже дивясь на себя.
Он вдруг сообразил, что ведь он хотел сейчас идти в дом Федора Павловича, узнать, не произошло ли чего.
«Из-за вздора, который окажется, разбужу чужой дом и наделаю скандала.