Да и стоят ли, батюшка Дмитрий Федорович, здешние мужики такой ласки, али вот девки?
Этакой подлости да грубости такую сумму определять!
Ему ли, нашему мужику, цигарки курить, а ты им давал. Ведь от него смердит, от разбойника.
А девки все, сколько их ни есть, вшивые.
Да я своих дочерей тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только спать теперь, так я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю.
Мужиков намедни шампанским поили, э-эх!
Трифон Борисыч напрасно сожалел Митю: он тогда у него сам с полдюжины бутылок шампанского утаил, а под столом сторублевую бумажку поднял и зажал себе в кулак. Так и осталась она у него в кулаке.
– Трифон Борисыч, растряс я тогда не одну здесь тысячку.
Помнишь?
– Растрясли, голубчик, как вас не вспомнить, три тысячки у нас небось оставили.
– Ну, так и теперь с тем приехал, видишь?
И он вынул и поднес к самому носу хозяина свою пачку кредиток.
– Теперь слушай и понимай: через час вино придет, закуски, пироги и конфеты – все тотчас же туда наверх.
Этот ящик, что у Андрея, туда тоже сейчас наверх, раскрыть и тотчас же шампанское подавать… А главное – девок, девок, и Марью чтобы непременно…
Он повернулся к телеге и вытащил из-под сиденья свой ящик с пистолетами.
– Расчет, Андрей, принимай!
Вот тебе пятнадцать рублей за тройку, а вот пятьдесят на водку… за готовность, за любовь твою… Помни барина Карамазова!
– Боюсь я, барин… – заколебался Андрей, – пять рублей на чай пожалуйте, а больше не приму.
Трифон Борисыч свидетелем.
Уж простите глупое слово мое…
– Чего боишься, – обмерил его взглядом Митя, – ну и черт с тобой, коли так! – крикнул он, бросая ему пять рублей. – Теперь, Трифон Борисыч, проводи меня тихо и дай мне на них на всех перво-наперво глазком глянуть, так чтоб они меня не заметили.
Где они там, в голубой комнате?
Трифон Борисыч опасливо поглядел на Митю, но тотчас же послушно исполнил требуемое: осторожно провел его в сени, сам вошел в большую первую комнату, соседнюю с той, в которой сидели гости, и вынес из нее свечу.
Затем потихоньку ввел Митю и поставил его в углу, в темноте, откуда бы он мог свободно разглядеть собеседников ими не видимый.
Но Митя недолго глядел, да и не мог разглядывать: он увидел ее, и сердце его застучало, в глазах помутилось.
Она сидела за столом сбоку, в креслах, а рядом с нею, на диване, хорошенький собою и еще очень молодой Калганов; она держала его за руку и, кажется, смеялась, а тот, не глядя на нее, что-то громко говорил, как будто с досадой, сидевшему чрез стол напротив Грушеньки Максимову.
Максимов же чему-то очень смеялся.
На диване сидел он, а подле дивана, на стуле, у стены какой-то другой незнакомец.
Тот, который сидел на диване развалясь, курил трубку, и у Мити лишь промелькнуло, что это какой-то толстоватый и широколицый человечек, ростом, должно быть, невысокий и как будто на что-то сердитый.
Товарищ же его, другой незнакомец, показался Мите что-то уж чрезвычайно высокого роста; но более он ничего не мог разглядеть.
Дух у него захватило.
И минуты он не смог выстоять, поставил ящик на комод и прямо, холодея и замирая, направился в голубую комнату к собеседникам.
– Ай! – взвизгнула в испуге Грушенька, заметив его первая.
VII
Прежний и бесспорный
Митя скорыми и длинными своими шагами подступил вплоть к столу.
– Господа, – начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, – я… я ничего!
Не бойтесь, – воскликнул он, – я ведь ничего, ничего, – повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. – Я… Я тоже еду.
Я до утра.
Господа, проезжему путешественнику… можно с вами до утра?
Только до утра, в последний раз, в этой самой комнате?
Это уже он докончил, обращаясь к толстенькому человечку, сидевшему на диване с трубкой.
Тот важно отнял от губ своих трубку и строго произнес:
– Пане, мы здесь приватно. Имеются иные покои.
– Да это вы, Дмитрий Федорович, да чего это вы? – отозвался вдруг Калганов, – да садитесь с нами, здравствуйте!
– Здравствуйте, дорогой человек… и бесценный! Я всегда уважал вас… – радостно и стремительно отозвался Митя, тотчас же протянув ему через стол свою руку.
– Ай, как вы крепко пожали!
Совсем сломали пальцы, – засмеялся Калганов.
– Вот он так всегда жмет, всегда так! – весело отозвалась, еще робко улыбаясь, Грушенька, кажется вдруг убедившаяся по виду Мити, что тот не будет буянить, с ужасным любопытством и все еще с беспокойством в него вглядываясь.
Было что-то в нем чрезвычайно ее поразившее, да и вовсе не ожидала она от него, что в такую минуту он так войдет и так заговорит.