– Здравствуйте-с, – сладко отозвался слева и помещик Максимов.
Митя бросился и к нему.
– Здравствуйте, и вы тут, как я рад, что и вы тут!
Господа, господа, я… – Он снова обратился к пану с трубкой, видимо принимая его за главного здесь человека. – Я летел… Я хотел последний день и последний час мой провести в этой комнате, в этой самой комнате… где и я обожал… мою царицу!..
Прости, пане! – крикнул он исступленно, – я летел и дал клятву… О, не бойтесь, последняя ночь моя!
Выпьем, пане, мировую!
Сейчас подадут вино… Я привез вот это. – Он вдруг для чего-то вытащил свою пачку кредиток. – Позволь, пане!
Я хочу музыки, грому, гаму, всего что прежде… Но червь, ненужный червь проползет по земле, и его не будет!
День моей радости помяну в последнюю ночь мою!..
Он почти задохся; он многое, многое хотел сказать, но выскочили одни странные восклицания.
Пан неподвижно смотрел на него, на пачку его кредиток, смотрел на Грушеньку и был в видимом недоумении.
– Ежели поволит моя крулева… – начал было он.
– Да что крулева, это королева, что ли? – перебила вдруг Грушенька. – И смешно мне на вас, как вы все говорите.
Садись, Митя, и что это ты говоришь?
Не пугай, пожалуйста.
Не будешь пугать, не будешь?
Коли не будешь, так я тебе рада…
– Мне, мне пугать? – вскричал вдруг Митя, вскинув вверх свои руки. – О, идите мимо, проходите, не помешаю!.. – И вдруг он совсем неожиданно для всех и, уж конечно, для себя самого бросился на стул и залился слезами, отвернув к противоположной стене свою голову, а руками крепко обхватив спинку стула, точно обнимая ее.
– Ну вот, ну вот, экой ты! – укоризненно воскликнула Грушенька. – Вот он такой точно ходил ко мне, – вдруг заговорит, а я ничего не понимаю.
А один раз так же заплакал, а теперь вот в другой – экой стыд!
С чего ты плачешь-то?
Было бы еще с чего? – прибавила она вдруг загадочно и с каким-то раздражением напирая на свое словечко.
– Я… я не плачу… Ну, здравствуйте! – повернулся он в один миг на стуле и вдруг засмеялся, но не деревянным своим отрывистым смехом, а каким-то неслышным длинным, нервозным и сотрясающимся смехом.
– Ну вот, опять… Ну, развеселись, развеселись! – уговаривала его Грушенька. – Я очень рада, что ты приехал, очень рада, Митя, слышишь ты, что я очень рада?
Я хочу, чтоб он сидел здесь с нами, – повелительно обратилась она как бы ко всем, хотя слова ее видимо относились к сидевшему на диване. – Хочу, хочу!
А коли он уйдет, так и я уйду, вот что! – прибавила она с загоревшимися вдруг глазами.
– Что изволит моя царица – то закон! – произнес пан, галантно поцеловав ручку Грушеньки. – Прошу пана до нашей компании! – обратился он любезно к Мите.
Митя опять привскочил было с видимым намерением снова разразиться тирадой, но вышло другое.
– Выпьем, пане! – оборвал он вдруг вместо речи.
Все рассмеялись.
– Господи!
А я думала, он опять говорить хочет, – нервозно воскликнула Грушенька. – Слышишь, Митя, – настойчиво прибавила она, – больше не вскакивай, а что шампанского привез, так это славно.
Я сама пить буду, а наливки я терпеть не могу.
А лучше всего, что сам прикатил, а то скучища… Да ты кутить, что ли, приехал опять?
Да спрячь деньги-то в карман!
Откуда столько достал?
Митя, у которого в руке все еще скомканы были кредитки, очень всеми и особенно панами замеченные, быстро и конфузливо сунул их в карман.
Он покраснел.
В эту самую минуту хозяин принес откупоренную бутылку шампанского на подносе и стаканы.
Митя схватил было бутылку, но так растерялся, что забыл, что с ней надо делать.
Взял у него ее уже Калганов и разлил за него вино.
– Да еще, еще бутылку! – закричал Митя хозяину и, забыв чокнуться с паном, которого так торжественно приглашал выпить с ним мировую, вдруг выпил весь свой стакан один, никого не дождавшись.
Все лицо его вдруг изменилось.
Вместо торжественного и трагического выражения, с которым он вошел, в нем явилось как бы что-то младенческое.
Он вдруг как бы весь смирился и принизился.
Он смотрел на всех робко и радостно, часто и нервно хихикая, с благодарным видом виноватой собачонки, которую опять приласкали и опять впустили.
Он как будто все забыл и оглядывал всех с восхищением, с детскою улыбкой.
На Грушеньку смотрел беспрерывно смеясь и придвинул свой стул вплоть к самому ее креслу.
Помаленьку разглядел и обоих панов, хотя еще мало осмыслив их.
Пан на диване поражал его своею осанкой, польским акцентом, а главное – трубкой.