«Ну что же такое, ну и хорошо, что он курит трубку», – созерцал Митя.
Несколько обрюзглое, почти уже сорокалетнее лицо пана с очень маленьким носиком, под которым виднелись два претоненькие востренькие усика, нафабренные и нахальные, не возбудило в Мите тоже ни малейших пока вопросов.
Даже очень дрянненький паричок пана, сделанный в Сибири, с преглупо зачесанными вперед височками, не поразил особенно Митю:
«Значит, так и надо, коли парик», – блаженно продолжал он созерцать.
Другой же пан, сидевший у стены, более молодой, чем пан на диване, смотревший на всю компанию дерзко и задорно и с молчаливым презрением слушавший общий разговор, опять-таки поразил Митю только очень высоким своим ростом, ужасно непропорциональным с паном, сидевшим на диване.
«Коли встанет на ноги, будет вершков одиннадцати», – мелькнуло в голове Мити.
Мелькнуло у него тоже, что этот высокий пан, вероятно, друг и приспешник пану на диване, как бы «телохранитель его», и что маленький пан с трубкой, конечно, командует паном высоким.
Но и это все казалось Мите ужасно как хорошо и бесспорно.
В маленькой собачке замерло всякое соперничество.
В Грушеньке и в загадочном тоне нескольких фраз ее он еще ничего не понял; а понимал лишь, сотрясаясь всем сердцем своим, что она к нему ласкова, что она его «простила» и подле себя посадила.
Он был вне себя от восхищения, увидев, как она хлебнула из стакана вино.
Молчание компании как бы вдруг, однако, поразило его, и он стал обводить всех ожидающими чего-то глазами:
«Что же мы, однако, сидим, что же вы ничего не начинаете, господа?» – как бы говорил осклабленный взор его.
– Да вот он все врет, и мы тут все смеялись, – начал вдруг Калганов, точно угадав его мысль и показывая на Максимова.
Митя стремительно уставился на Калганова и потом тотчас же на Максимова.
– Врет? – рассмеялся он своим коротким деревянным смехом, тотчас же чему-то обрадовавшись, – ха-ха!
– Да.
Представьте, он утверждает, что будто бы вся наша кавалерия в двадцатых годах переженилась на польках; но это ужасный вздор, не правда ли?
– На польках? – подхватил опять Митя и уже в решительном восхищении.
Калганов очень хорошо понимал отношения Мити к Грушеньке, догадывался и о пане, но его все это не так занимало, даже, может быть, вовсе не занимало, а занимал его всего более Максимов.
Попал он сюда с Максимовым случайно и панов встретил здесь на постоялом дворе в первый раз в жизни.
Грушеньку же знал прежде и раз даже был у нее с кем-то; тогда он ей не понравился.
Но здесь она очень ласково на него поглядывала; до приезда Мити даже ласкала его, но он как-то оставался бесчувственным.
Это был молодой человек, лет не более двадцати, щегольски одетый, с очень милым беленьким личиком и с прекрасными густыми русыми волосами.
Но на этом беленьком личике были прелестные светло-голубые глаза, с умным, а иногда и глубоким выражением, не по возрасту даже, несмотря на то что молодой человек иногда говорил и смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это сознавая.
Вообще он был очень своеобразен, даже капризен, хотя всегда ласков.
Иногда в выражении лица его мелькало что-то неподвижное и упрямое: он глядел на вас, слушал, а сам как будто упорно мечтал о чем-то своем.
То становился вял и ленив, то вдруг начинал волноваться, иногда, по-видимому, от самой пустой причины.
– Вообразите, я его уже четыре дня вожу с собою, – продолжал он, немного как бы растягивая лениво слова, но безо всякого фатовства, а совершенно натурально. – Помните, с тех пор, как ваш брат его тогда из коляски вытолкнул и он полетел.
Тогда он меня очень этим заинтересовал, и я взял его в деревню, а он все теперь врет, так что с ним стыдно.
Я его назад везу…
– Пан польской пани не видзел и муви, что быть не могло, – заметил пан с трубкой Максимову.
Пан с трубкой говорил по-русски порядочно, по крайней мере гораздо лучше, чем представлялся.
Русские слова, если и употреблял их, коверкал на польский лад.
– Да ведь я и сам был женат на польской пани-с, – отхихикнулся в ответ Максимов.
– Ну, так вы разве служили в кавалерии?
Ведь это вы про кавалерию говорили.
Так разве вы кавалерист? – ввязался сейчас Калганов.
– Да, конечно, разве он кавалерист? ха-ха! – крикнул Митя, жадно слушавший и быстро переводивший свой вопросительный взгляд на каждого, кто заговорит, точно бог знает что ожидал от каждого услышать.
– Нет-с, видите-с, – повернулся к нему Максимов, – я про то-с, что эти там паненки… хорошенькие-с… как оттанцуют с нашим уланом мазурку… как оттанцевала она с ним мазурку, так тотчас и вскочит ему на коленки, как кошечка-с… беленькая-с… а пан-ойц и пани-матка видят и позволяют… и позволяют-с… а улан-то назавтра пойдет и руку предложит… вот-с… и предложит руку, хи-хи! – хихикнул, закончив, Максимов.
– Пан – лайдак! – проворчал вдруг высокий пан на стуле и переложил ногу на ногу. Мите только бросился в глаза огромный смазной сапог его с толстою и грязною подошвой. Да и вообще оба пана были одеты довольно засаленно.
– Ну вот, и лайдак!
Чего он бранится? – рассердилась вдруг Грушенька.
– Пани Агриппина, пан видзел в польском краю хлопок, а не шляхетных паней, – заметил пан с трубкой Грушеньке.
– Можешь на то раховаць! – презрительно отрезал высокий пан на стуле.
– Вот еще!
Дайте ему говорить-то!
Люди говорят, чего мешать?
С ними весело, – огрызнулась Грушенька.
– Я не мешаю, пани, – значительно заметил пан в паричке с продолжительным взглядом ко Грушеньке и, важно замолчав, снова начал сосать свою трубку.