– Да нет, нет, это пан теперь правду сказал, – загорячился опять Калганов, точно бог знает о чем шло дело. – Ведь он в Польше не был, как же он говорит про Польшу?
Ведь вы же не в Польше женились, ведь нет?
– Нет-с, в Смоленской губернии-с.
А только ее улан еще прежде того вывез-с, супругу-то мою-с, будущую-с, и с пани-маткой, и с тантой, и еще с одною родственницей со взрослым сыном, это уж из самой Польши, из самой… и мне уступил.
Это один наш поручик, очень хороший молодой человек.
Сначала он сам хотел жениться, да и не женился, потому что она оказалась хромая…
– Так вы на хромой женились? – воскликнул Калганов.
– На хромой-с.
Это уж они меня оба тогда немножечко обманули и скрыли.
Я думал, что она подпрыгивает… она все подпрыгивала, я и думал, что она это от веселости…
– От радости, что за вас идет? – завопил каким-то детски звонким голосом Калганов.
– Да-с, от радости-с.
А вышло, что совсем от иной причины-с.
Потом, когда мы обвенчались, она мне после венца в тот же вечер и призналась и очень чувствительно извинения просила, чрез лужу, говорит, в молодых годах однажды перескочила и ножку тем повредила, хи-хи!
Калганов так и залился самым детским смехом и почти упал на диван.
Рассмеялась и Грушенька.
Митя же был на верху счастья.
– Знаете, знаете, это он теперь уже вправду, это он теперь не лжет! – восклицал, обращаясь к Мите, Калганов. – И знаете, он ведь два раза был женат – это он про первую жену говорит – а вторая жена его, знаете, сбежала и жива до сих пор, знаете вы это?
– Неужто? – быстро повернулся к Максимову Митя, выразив необыкновенное изумление в лице.
– Да-с, сбежала-с, я имел эту неприятность, – скромно подтвердил Максимов. – С одним мусью-с.
А главное, всю деревушку мою перво-наперво на одну себя предварительно отписала.
Ты, говорит, человек образованный, ты и сам найдешь себе кусок.
С тем и посадила.
Мне раз один почтенный архиерей и заметил: у тебя одна супруга была хромая, а другая уж чресчур легконогая, хи-хи!
– Послушайте, послушайте! – так и кипел Калганов, – если он и лжет – а он часто лжет, – то он лжет, единственно чтобы доставить всем удовольствие: это ведь не подло, не подло?
Знаете, я люблю его иногда.
Он очень подл, но он натурально подл, а?
Как вы думаете?
Другой подличает из-за чего-нибудь, чтобы выгоду получить, а он просто, он от натуры… Вообразите, например, он претендует (вчера всю дорогу спорил), что Гоголь в «Мертвых душах» это про него сочинил.
Помните, там есть помещик Максимов, которого высек Ноздрев и был предан суду: «за нанесение помещику Максимову личной обиды розгами в пьяном виде» – ну помните?
Так что ж, представьте, он претендует, что это он и был и что это его высекли!
Ну может ли это быть?
Чичиков ездил, самое позднее, в двадцатых годах, в начале, так что совсем годы не сходятся.
Не могли его тогда высечь. Ведь не могли, не могли?
Трудно было представить, из-за чего так горячился Калганов, но горячился он искренно.
Митя беззаветно входил в его интересы.
– Ну, да ведь коли высекли! – крикнул он хохоча.
– Не то чтобы высекли-с, а так, – вставил вдруг Максимов.
– Как так?
Или высекли, или нет?
– Ктура годзина, пане? (который час?) – обратился со скучающим видом пан с трубкой к высокому пану на стуле.
Тот вскинул в ответ плечами: часов у них у обоих не было.
– Отчего не поговорить?
Дайте и другим говорить.
Коли вам скучно, так другие и не говори, – вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно привязываясь.
У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме.
На этот раз пан ответил уже с видимою раздражительностью:
– Пани, я ниц не мувен против, ниц не поведзялем. (Я не противоречу, я ничего не сказал.)
– Ну да хорошо, а ты рассказывай, – крикнула Грушенька Максимову. – Что ж вы все замолчали?
– Да тут и рассказывать-то нечего-с, потому все это одни глупости, – подхватил тотчас Максимов с видимым удовольствием и капельку жеманясь, – да и у Гоголя все это только в виде аллегорическом, потому что все фамилии поставил аллегорические: Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшинников – это уже совсем даже и не похоже, потому что он был Шкворнев.