– Миллион! – захохотал Митя.
– Пан капитан, может, слышал про пана Подвысоцкего?
– Какого Подвысоцкого?
– В Варшаве банк ответный ставит кто идет.
Приходит Подвысоцкий, видит тысёнц злотых, ставит: ва-банк.
Банкер муви:
«Пане Подвысоцки, ставишь злото чи на гонор?» –
«На гонор, пане», – муви Подвысоцкий.
«Тем лепей, пане».
Банкер мечет талью, Подвысоцкий берет тысёнц злотых.
«Почекай, пане, – муви банкер, вынул ящик и дает миллион, – бери, пане, ото есть твой рахунек» (вот твой счет)!
Банк был миллионным.
«Я не знал того», – муви Подвысоцкий.
«Пане Подвысоцки, – муви банкер, – ты ставилэсь на гонор, и мы на гонор».
Подвысоцкий взял миллион.
– Это неправда, – сказал Калганов.
– Пане Калганов, в шляхетной компании так мувиць не пржистои (в порядочном обществе так не говорят).
– Так и отдаст тебе польский игрок миллион! – воскликнул Митя, но тотчас спохватился. – Прости, пане, виновен, вновь виновен, отдаст, отдаст миллион, на гонор, на польску честь!
Видишь, как я говорю по-польски, ха-ха!
Вот ставлю десять рублей, идет – валет.
– А я рублик на дамочку, на червонную, на хорошенькую, на паненочку, хи-хи! – прохихикал Максимов, выдвинув свою даму и как бы желая скрыть ото всех, придвинулся вплоть к столу и наскоро перекрестился под столом. Митя выиграл. Выиграл и рублик.
– Угол! – крикнул Митя.
– А я опять рублик, я семпелечком, я маленьким, маленьким семпелечком, – блаженно бормотал Максимов в страшной радости, что выиграл рублик.
– Бита! – крикнул Митя. – Семерку на пе!
Убили и на пе.
– Перестаньте, – сказал вдруг Калганов.
– На пе, на пе, – удваивал ставки Митя, и что ни ставил на пе, – все убивалось.
А рублики выигрывали.
– На пе! – рявкнул в ярости Митя.
– Двесьце проиграл, пане.
Еще ставишь двесьце? – осведомился пан на диване.
– Как, двести уж проиграл?
Так еще двести!
Все двести на пе! – И, выхватив из кармана деньги, Митя бросил было двести рублей на даму, как вдруг Калганов накрыл ее рукой.
– Довольно! – крикнул он своим звонким голосом.
– Что вы это? – уставился на него Митя.
– Довольно, не хочу!
Не будете больше играть.
– Почему?
– А потому.
Плюньте и уйдите, вот почему.
Не дам больше играть!
Митя глядел на него в изумлении.
– Брось, Митя, он, может, правду говорит; и без того много проиграл, – со странною ноткой в голосе произнесла и Грушенька.
Оба пана вдруг поднялись с места со страшно обиженным видом.
– Жартуешь (шутишь), пане? – проговорил маленький пан, строго осматривая Калганова.
– Як сен поважашь то робиць, пане! (Как вы смеете это делать!) – рявкнул на Калганова и пан Врублевский.
– Не сметь, не сметь кричать! – крикнула Грушенька. – Ах петухи индейские!
Митя смотрел на них на всех поочередно; но что-то вдруг поразило его в лице Грушеньки, и в тот же миг что-то совсем новое промелькнуло и в уме его – странная новая мысль!
– Пани Агриппина! – начал было маленький пан, весь красный от задора, как вдруг Митя, подойдя к нему, хлопнул его по плечу.