– Пани Агриппина…
– Я Аграфена, я Грушенька, говори по-русски, или слушать не хочу! – Пан запыхтел от гонора и, ломая русскую речь, быстро и напыщенно произнес:
– Пани Аграфена, я пшиехал забыть старое и простить его, забыть, что было допрежь сегодня…
– Как простить?
Это меня-то ты приехал простить? – перебила Грушенька и вскочила с места.
– Так есть, пани (точно так, пани), я не малодушны, я великодушны.
Но я былем здзивёны (был удивлен), когда видел твоих любовников.
Пан Митя в том покое давал мне тржи тысёнцы, чтоб я отбыл.
Я плюнул пану в физию.
– Как?
Он тебе деньги за меня давал? – истерически вскричала Грушенька. – Правда, Митя?
Да как ты смел!
Разве я продажная?
– Пане, пане, – возопил Митя, – она чиста и сияет, и никогда я не был ее любовником!
Это ты соврал…
– Как смеешь ты меня пред ним защищать, – вопила Грушенька, – не из добродетели я чиста была и не потому, что Кузьмы боялась, а чтобы пред ним гордой быть и чтобы право иметь ему подлеца сказать, когда встречу.
Да неужто ж он с тебя денег не взял?
– Да брал же, брал! – воскликнул Митя, – да только все три тысячи разом захотел, а я всего семьсот задатку давал.
– Ну и понятно: прослышал, что у меня деньги есть, а потому и приехал венчаться!
– Пани Агриппина, – закричал пан, – я рыцарь, я шляхтич, а не лайдак!
Я пшибыл взять тебя в супругу, а вижу нову пани, не ту, что прежде, а упарту и без встыду (своенравную и бесстыдную).
– А и убирайся откуда приехал!
Велю тебя сейчас прогнать, и прогонят! – крикнула в исступлении Грушенька. – Дура, дура была я, что пять лет себя мучила!
Да и не за него себя мучила вовсе, я со злобы себя мучила!
Да и не он это вовсе!
Разве он был такой?
Это отец его какой-то!
Это где ты парик-то себе заказал?
Тот был сокол, а это селезень.
Тот смеялся и мне песни пел… А я-то, я-то пять лет слезами заливалась, проклятая я дура, низкая я, бесстыжая!
Она упала на свое кресло и закрыла лицо ладонями.
В эту минуту вдруг раздался в соседней комнате слева хор собравшихся наконец мокринских девок – залихватская плясовая песня.
– То есть содом! – взревел вдруг пан Врублевский. – Хозяин, прогони бесстыжих!
Хозяин, который давно уже с любопытством заглядывал в дверь, слыша крик и чуя, что гости перессорились, тотчас явился в комнату.
– Ты чего кричишь, глотку рвешь? – обратился он к Врублевскому с какою-то непонятною даже невежливостью.
– Скотина! – заорал было пан Врублевский.
– Скотина?
А ты в какие карты сейчас играл?
Я подал тебе колоду, а ты мои спрятал!
Ты в поддельные карты играл!
Я тебя за поддельные карты в Сибирь могу упрятать, знаешь ты это, потому оно все одно что бумажки поддельные… – И, подойдя к дивану, он засунул пальцы между спинкой и подушкой дивана и вытащил оттуда нераспечатанную колоду карт.
– Вот она моя колода, не распечатана! – Он поднял ее и показал всем кругом. – Я ведь видел оттелева, как он мою колоду сунул в щель, а своей подменил – шильник ты этакой, а не пан!
– А я видел, как тот пан два раза передернул, – крикнул Калганов.
– Ах, как стыдно, ах, как стыдно! – воскликнула Грушенька, всплеснув руками, и воистину покраснела от стыда. – Господи, экой, экой стал человек!
– И я это думал, – крикнул Митя.
Но не успел он это выговорить, как пан Врублевский, сконфуженный и взбешенный, обратясь ко Грушеньке и грозя ей кулаком, закричал:
– Публична шельма! – Но не успел он и воскликнуть, как Митя бросился на него, обхватил его обеими руками, поднял на воздух и в один миг вынес его из залы в комнату направо, в которую сейчас только водил их обоих.
– Я его там на пол положил! – возвестил он, тотчас же возвратившись и задыхаясь от волнения, – дерется, каналья, небось не придет оттуда!.. – Он запер одну половинку двери и, держа настежь другую, воскликнул к маленькому пану:
– Ясневельможный, не угодно ли туда же? Пшепрашам!
– Батюшка, Митрий Федорович, – возгласил Трифон Борисыч, – да отбери ты у них деньги-то, то, что им проиграл!