Ведь все равно что воровством с тебя взяли.
– Я свои пятьдесят рублей не хочу отбирать, – отозвался вдруг Калганов.
– И я свои двести, и я не хочу! – воскликнул Митя, – ни за что не отберу, пусть ему в утешенье останутся.
– Славно, Митя!
Молодец, Митя! – крикнула Грушенька, и страшно злобная нотка прозвенела в ее восклицании.
Маленький пан, багровый от ярости, но нисколько не потерявший своей сановитости, направился было к двери, но остановился и вдруг проговорил, обращаясь ко Грушеньке:
– Пани, ежели хцешь исьць за мною, идзьмы, если не – бывай здрова! (Пани, если хочешь идти за мной – пойдем, а если нет – то прощай!)
И важно, пыхтя от негодования и амбиции, прошел в дверь.
Человек был с характером: он еще после всего происшедшего не терял надежды, что пани пойдет за ним, – до того ценил себя.
Митя прихлопнул за ним дверь.
– Заприте их на ключ, – сказал Калганов.
Но замок щелкнул с их стороны, они заперлись сами.
– Славно! – злобно и беспощадно крикнула опять Грушенька. – Славно!
Туда и дорога!
VIII
Бред
Началась почти оргия, пир на весь мир.
Грушенька закричала первая, чтоб ей дали вина:
«Пить хочу, совсем пьяная хочу напиться, чтобы как прежде, помнишь, Митя, помнишь, как мы здесь тогда спознавались!»
Сам же Митя был как в бреду и предчувствовал «свое счастье».
Грушенька его, впрочем, от себя беспрерывно отгоняла:
«Ступай, веселись, скажи им, чтобы плясали, чтобы все веселились, „ходи изба, ходи печь“, как тогда, как тогда!» – продолжала она восклицать.
Была она ужасно возбуждена.
И Митя бросался распоряжаться.
Хор собрался в соседней комнате.
Та же комната, в которой до сих пор сидели, была к тому же и тесна, разгорожена надвое ситцевою занавеской, за которою опять-таки помещалась огромная кровать с пухлою периной и с такими же ситцевыми подушками горкой.
Да и во всех четырех «чистых» комнатах этого дома везде были кровати.
Грушенька расположилась в самых дверях, Митя ей принес сюда кресло: так же точно сидела она и «тогда», в день их первого здесь кутежа, и смотрела отсюда на хор и на пляску.
Девки собрались все тогдашние же; жидки со скрипками и цитрами тоже прибыли, а наконец-то прибыл и столь ожидаемый воз на тройке с винами и припасами.
Митя суетился.
В комнату входили глядеть и посторонние, мужики и бабы, уже спавшие, но пробудившиеся и почуявшие небывалое угощение, как и месяц назад.
Митя здоровался и обнимался со знакомыми, припоминал лица, откупоривал бутылки и наливал всем кому попало.
На шампанское зарились очень только девки, мужикам же нравился больше ром и коньяк и особенно горячий пунш.
Митя распорядился, чтобы был сварен шоколад на всех девок и чтобы не переводились всю ночь и кипели три самовара для чаю и пунша на всякого приходящего: кто хочет, пусть и угощается.
Одним словом, началось нечто беспорядочное и нелепое, но Митя был как бы в своем родном элементе, и чем нелепее все становилось, тем больше он оживлялся духом.
Попроси у него какой-нибудь мужик в те минуты денег, он тотчас же вытащил бы всю свою пачку и стал бы раздавать направо и налево без счету.
Вот почему, вероятно, чтоб уберечь Митю, сновал кругом его почти безотлучно хозяин, Трифон Борисыч, совсем уж, кажется, раздумавший ложиться спать в эту ночь, пивший, однако, мало (всего только выкушал один стаканчик пунша) и зорко наблюдавший по-своему за интересами Мити.
В нужные минуты он ласково и подобострастно останавливал его и уговаривал, не давал ему оделять, как «тогда», мужиков «цигарками и ренским вином» и, Боже сохрани, деньгами, и очень негодовал на то, что девки пьют ликер и едят конфеты:
«Вшивость лишь одна, Митрий Федорович, – говорил он, – я их коленком всякую напинаю, да еще за честь почитать прикажу – вот они какие!»
Митя еще раз вспомянул про Андрея и велел послать ему пуншу.
«Я его давеча обидел», – повторял он ослабевшим и умиленным голосом.
Калганов не хотел было пить, и хор девок ему сначала не понравился очень, но, выпив еще бокала два шампанского, страшно развеселился, шагал по комнатам, смеялся и все и всех хвалил, и песни и музыку.
Максимов, блаженный и пьяненький, не покидал его.
Грушенька, тоже начинавшая хмелеть, указывала на Калганова Мите:
«Какой он миленький, какой чудесный мальчик!»
И Митя с восторгом бежал целоваться с Калгановым и Максимовым.
О, он многое предчувствовал; ничего еще она ему не сказала такого и даже видимо нарочно задерживала сказать, изредка только поглядывая на него ласковым, но горячим глазком.
Наконец она вдруг схватила его крепко за руку и с силой притянула к себе.
Сама она сидела тогда в креслах у дверей.
– Как это ты давеча вошел-то, а?