Недостает, чтобы железнодорожник аль жид проехали и девушек пытали: эти всех бы победили. – И, почти обидевшись, он тут же и объявил, что ему скучно, сел на диван и вдруг задремал.
Хорошенькое личико его несколько побледнело и откинулось на подушку дивана.
– Посмотри, какой он хорошенький, – говорила Грушенька, подводя к нему Митю, – я ему давеча головку расчесывала; волоски точно лен и густые…
И, нагнувшись над ним в умилении, она поцеловала его лоб.
Калганов в один миг открыл глаза, взглянул на нее, привстал и с самым озабоченным видом спросил: где Максимов?
– Вот ему кого надо, – засмеялась Грушенька, – да посиди со мной минутку.
Митя, сбегай за его Максимовым.
Оказалось, что Максимов уж и не отходил от девок, изредка только отбегал налить себе ликерчику, шоколаду же выпил две чашки.
Личико его раскраснелось, а нос побагровел, глаза стали влажные, сладостные. Он подбежал и объявил, что сейчас «под один мотивчик» хочет протанцевать танец саботьеру.
– Меня ведь маленького всем этим благовоспитанным светским танцам обучали-с…
– Ну ступай, ступай с ним, Митя, а я отсюда посмотрю, как он там танцевать будет.
– Нет, и я, и я пойду смотреть, – воскликнул Калганов, самым наивным образом отвергая предложение Грушеньки посидеть с ним.
И все направились смотреть.
Максимов действительно свой танец протанцевал, но, кроме Мити, почти ни в ком не произвел особенного восхищения.
Весь танец состоял в каких-то подпрыгиваниях с вывертыванием в стороны ног, подошвами кверху, и с каждым прыжком Максимов ударял ладонью по подошве.
Калганову совсем не понравилось, а Митя даже облобызал танцора.
– Ну, спасибо, устал, может, что глядишь сюда: конфетку хочешь, а?
Цигарочку, может, хочешь?
– Папиросочку-с.
– Выпить не хочешь ли?
– Я тут ликерцу-с… А шоколатных конфеточек у вас нет-с?
– Да вот на столе целый воз, выбирай любую, голубиная ты душа!
– Нет-с, я такую-с, чтобы с ванилью… для старичков-с… Хи-хи!
– Нет, брат, таких особенных нет.
– Послушайте! – нагнулся вдруг старичок к самому уху Мити, – эта вот девочка-с, Марьюшка-с, хи-хи, как бы мне, если бы можно, с нею познакомиться, по доброте вашей…
– Ишь ты чего захотел!
Нет, брат, врешь.
– Я никому ведь зла не делаю-с, – уныло прошептал Максимов.
– Ну хорошо, хорошо.
Здесь, брат, только поют и пляшут, а впрочем, черт! подожди… Кушай пока, ешь, пей, веселись.
Денег не надо ли?
– Потом бы разве-с, – улыбнулся Максимов.
– Хорошо, хорошо…
Голова горела у Мити.
Он вышел в сени на деревянную верхнюю галерейку, обходившую изнутри, со двора, часть всего строения.
Свежий воздух оживил его.
Он стоял один, в темноте, в углу и вдруг схватил себя обеими руками за голову.
Разбросанные мысли его вдруг соединились, ощущения слились воедино, и все дало свет.
Страшный, ужасный свет!
«Вот если застрелиться, так когда же как не теперь? – пронеслось в уме его. – Сходить за пистолетом, принести его сюда и вот в этом самом, грязном и темном углу и покончить».
Почти с минуту он стоял в нерешимости.
Давеча, как летел сюда, сзади него стоял позор, совершенное, содеянное уже им воровство и эта кровь, кровь!..
Но тогда было легче, о, легче!
Ведь уж все тогда было покончено: ее он потерял, уступил, она погибла для него, исчезла – о, приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым, необходимым, ибо для чего же было оставаться на свете?
А теперь!
Теперь разве то, что тогда?
Теперь с одним по крайней мере привидением, страшилищем, покончено: этот ее «прежний», ее бесспорный, фатальный человек этот исчез, не оставив следа.
Страшное привидение обратилось вдруг во что-то такое маленькое, такое комическое; его снесли руками в спальню и заперли на ключ.
Оно никогда не воротится.
Ей стыдно, и из глаз ее он уже видит теперь ясно, кого она любит.