Ну вот теперь бы только и жить и… и нельзя жить, нельзя, о, проклятие!
«Боже, оживи поверженного у забора!
Пронеси эту страшную чашу мимо меня!
Ведь делал же ты чудеса, Господи, для таких же грешников, как и я!
Ну что, ну что, если старик жив?
О, тогда срам остального позора я уничтожу, я ворочу украденные деньги, я отдам их, достану из-под земли… Следов позора не останется, кроме как в сердце моем навеки!
Но нет, нет, о, невозможные малодушные мечты!
О, проклятие!»
Но все же как бы луч какой-то светлой надежды блеснул ему во тьме.
Он сорвался с места и бросился в комнаты – к ней, к ней опять, к царице его навеки!
«Да неужели один час, одна минута ее любви не стоят всей остальной жизни, хотя бы и в муках позора?»
Этот дикий вопрос захватил его сердце.
«К ней, к ней одной, ее видеть, слушать и ни о чем не думать, обо всем забыть, хотя бы только на эту ночь, на час, на мгновение!»
Пред самым входом в сени, еще на галерейке, он столкнулся с хозяином Трифоном Борисычем.
Тот что-то показался ему мрачным и озабоченным и, кажется, шел его разыскивать.
– Что ты, Борисыч, не меня ли искал?
– Нет-с, не вас, – как бы опешил вдруг хозяин, – зачем мне вас разыскивать?
А вы… где были-с?
– Что ты такой скучный?
Не сердишься ли?
Погоди, скоро спать пойдешь… Который час-то?
– Да уж три часа будет.
Надо быть, даже четвертый.
– Кончим, кончим.
– Помилуйте, ничего-с.
Даже сколько угодно-с…
«Что с ним?» – мельком подумал Митя и вбежал в комнату, где плясали девки.
Но ее там не было.
В голубой комнате тоже не было; один лишь Калганов дремал на диване.
Митя глянул за занавесы – она была там.
Она сидела в углу, на сундуке, и, склонившись с руками и с головой на подле стоявшую кровать, горько плакала, изо всех сил крепясь и скрадывая голос, чтобы не услышали.
Увидав Митю, она поманила его к себе и, когда тот подбежал, крепко схватила его за руку.
– Митя, Митя, я ведь любила его! – начала она ему шепотом, – так любила его, все пять лет, все, все это время!
Его ли любила али только злобу мою?
Нет, его! Ох, его!
Я ведь лгу, что любила только злобу мою, а не его!
Митя, ведь я была всего семнадцати лет тогда, он тогда был такой со мной ласковый, такой развеселый, мне песни пел… Или уж показался тогда таким дуре мне, девчонке… А теперь, Господи, да это не тот, совсем и не он.
Да и лицом не он, не он вовсе.
Я и с лица его не узнала.
Ехала я сюда с Тимофеем и все-то думала, всю дорогу думала: «Как встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг на друга будем?..»
Вся душа замирала, и вот он меня тут точно из шайки помоями окатил.
Точно учитель говорит: все такое ученое, важное, встретил так важно, так я и стала в тупик.
Слова некуда ввернуть.
Я сначала думала, что он этого своего длинного поляка-то стыдится.
Сижу смотрю на них и думаю: почему это я так ничего с ним говорить теперь не умею?
Знаешь, это его жена испортила, вот на которой он бросил меня тогда да женился… Это она его там переделала.
Митя, стыд-то какой!
Ох, стыдно мне, Митя, стыдно, ох, за всю жизнь мою стыдно!
Прокляты, прокляты пусть будут эти пять лет, прокляты! – И она опять залилась слезами, но Митину руку не выпускала, крепко держалась за нее.
– Митя, голубчик, постой, не уходи, я тебе одно словечко хочу сказать, – прошептала она и вдруг подняла к нему лицо. – Слушай, скажи ты мне, кого я люблю?